Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Я ждал любой из посчитанных реакций: цифры, паузы под нажим, сожаления по прейскуранту. Не дождался ни одной. Он положил лист на стол, разгладил ладонью, привычным движением человека, через которого прошли тысячи листов, и посмотрел на меня с выражением, которое я так и не сумел разнести по своим шкалам. Ближе всего оно стояло к уважению, но уважение на этом борту было валютой, а тут расплачивались чем-то из личных запасов.

Он улыбнулся и сказал самое обаятельное, что я слышал от него за все полгода моей жизни на этом борту:

— Разумно. Я бы тоже от меня ушёл.

Глава 19

Первое слагаемое

Ночь перед расчётом на любом борту устроена одинаково. Различается только то, что человек в эту ночь делает. На «Пеликане» я в такую ночь спал, потому что не понимал, что происходит. На «Дятле» не спал, потому что понимал слишком хорошо. На «Ласке» я собирал вещи, и это оказалось третьим вариантом, о котором я раньше не догадывался: не спать и не мучиться. Работать.

Полки каюты номер четыре опустели за сорок минут. Это не рекорд скорости. Это диагноз количеству. За полгода на борту я не оброс ничем, кроме инструмента и расходников, а инструмент и расходники не обрастание, а состав. Всё остальное, чем обрастают люди на кораблях, вымпелы, сувениры, фотографии, приросшие к переборке кружки, у меня не завелось. Каюта возвращалась к заводскому виду с готовностью помещения, которое никогда всерьёз и не считало меня жильцом. Я не обижался. Мы с ней оба знали условия аренды.

Ящики я увязывал узлами Стропа. Руки сделали это сами, без совещания с головой, как делали уже на двух бортах подряд. Узлы держали. Официальная версия не менялась два борта подряд: узлы держали, и всё, и нечего к ним лезть с расспросами, кто кого научил и что при этом сказал. У официальной версии было то преимущество, что она была правдой. Просто не всей. Полной правды от узла никто и не требует. Требуют, чтобы держал.

Латунный замок из комплекта каюты я снял с ящика и положил на койку. Замок был инвентарём борта, а я с некоторых пор очень внимательно следил за тем, что чьё. Спиленный номер смотрел на меня с полированной проплешины, как смотрят люди, у которых нет документов и которые давно перестали по этому поводу переживать. Полгода назад я скормил его тетради. Теперь возвращал на штатное место, в комплект, в опись, в чужую жизнь. Прощание с замком заняло секунды две. Из всех прощаний этой недели оно было самым честным: мы друг другу ничего не были должны.

Тетрадь легла в ящик в свой пенал. Изолента, включая треть-талисман, в свою нишу. Щупы, ключи, свёрток с щёткой, которую мне вернул Костыль, всё по местам, каждое место проложено ветошью. Я собирал ящик, как собирают машину после ревизии: не «покидать внутрь», а «установить согласно схеме». Схема была старше меня. По ней собирала свой сундук мать, по ней собирал рундук Строп, по ней теперь собирался я. На Целине это не называлось никак. Это просто был единственный известный способ.

Последним в ящик лёг щуп Корда.

Я не откладывал его специально. Так вышло, и, когда вышло, я не стал переигрывать. Латунный щуп-стетоскоп, вытертый до тёплого блеска двумя парами рук, из которых одна теперь моя. Инвентарная передача ехала домой. Домой теперь означало направление, а не адрес, и щуп, кажется, был первым предметом в ящике, который об этом уже знал. Я подержал его на ладони чуть дольше, чем требовала укладка. Взвешивал не металл. Металл я знал до грамма.

Дела я сдавал днём, Даге, явочным порядком: никто этого не назначал, он просто пришёл в машинное с описью, потому что сдавать их было больше некому. Механик на этом борту один, и принимает у него тот, кто ведёт опись.

Сдавали в машинном, по описи, строка за строкой, и Дага читал, а я показывал. Аварийный комплект: хлыст, сорок метров, б/у, перемотан, Дага посмотрел на бухту, уложенную виток к витку, и отметил. Пломбы на средствах аварийного доступа: все, кроме одной, и по одной акт, самый короткий в моей биографии, который Дага подшил, не читая, потому что читал его раньше. Топор на кронштейне, без пломбы. Журнал обслуживания, сто двадцать одна запись, последняя длинная. Щётка на гвоздике у щита, чужая, я сказал, что она не борта и не моя, и Дага её не записал, и это был первый предмет, который он при мне оставил неучтённым по моему слову.

Потом он выдал лист, которого я не ждал. Отпечатанный, с графами, как всё у него. Заголовок я прочёл дважды: «Имущество, внесённое механиком. Остаётся на борту». Ниже стояли строки, и каждую я знал, потому что каждую сделал руками: стол в кают-компании, четвёртая опора, замена. Щуп-отвод на кожух трассы небазовой шины, латунь, самодельный. Контур контроля энергосистем, самодельный, с картой циклов. Стяжка на кожухе второго контура, первая ходка. Схемы второй биографии борта, рабочая тетрадь, копия в журнале. Всё, что я принёс на этот борт своего, стояло в описи, и опись сообщала, что оно остаётся.

— Внесённое остаётся, — сказал Дага. — Так заведено.

Я подписал. Это была моя последняя подпись на «Ласке», сто двадцать вторая, если считать с журналом, и она отличалась от всех предыдущих одним: она стояла не под тем, что было здесь до меня, а под тем, что я сюда принёс. Стол, щуп, контур, стяжка, схемы. Негусто, и всё работает, и всё остаётся. Дага убрал лист в планшет и ушёл, не сказав ни слова о том, что дальше, потому что «дальше» в его описи не значилось. Я остался в машинном и подумал, что этот борт не умел оставлять вещи ничьими и что он в конце концов оприходовал и меня. Не человека, человек уходил. То, что от человека осталось в железе. Это было честно. Честнее, чем я ожидал от описи.

Перед тем как сесть, я сходил в машинное. Не по делу: дела были сданы ещё днём, хвосты закрыты, журнал заполнен, и формально мне в машинном было нечего делать до конца контракта, то есть до утра. Я пошёл без инструмента, с пустыми руками, и это само по себе было событием: в машинное с пустыми руками я не входил, кажется, никогда в жизни. Руки без груза чувствовали себя странно, как чувствует себя человек, который вышел на улицу и не может понять, что забыл.

Машинное встретило меня дежурным светом и ровным ночным дыханием. Я прошёл вдоль маршевой пары, мимо второго контура, чей кожух когда-то капризничал и был вылечен стяжкой в первую же ходку, мимо распределительного щита, у которого на гвоздике висела чужая щётка с тёмной от ладони рукояткой. Я к ней не притронулся. Она была не моя и не борта даже, она была почерка, который здесь работал до меня, и пусть остаётся: у машины должна быть память, раз уж у людей с этим перебои. Я просто прошёл вдоль всего, что полгода слушал, чинил, знал до последнего разъёма, и ничего не трогал. Обход без наряда, без описи, без права подписи. Так, наверное, ходят по цеху пенсионеры, только я шёл в обратную сторону: не из ремесла, а сквозь него, дальше.

У кормовой переборки я остановился на положенные десять секунд. Регламент был личный, никем не утверждённый, и с завтрашнего дня терял силу вместе со всеми моими допусками, но сегодня ещё действовал. Переборка была ровно тёплая, дежурно, пусто: за ней больше ничего не термостатировали. Десять секунд я держал в глазах то, что положено было держать. Потом сказал машинному то единственное, что механик может честно сказать чужому борту на прощание, и это была формула из рапортной ночи, слово в слово, потому что лучше я за неделю не придумал, а хуже борт не заслужил. Вслух не сказал, конечно. По ремеслу и не требуется вслух: машины слышат руками, а руки я на прощание положил на пиллерс, на секунду, как кладут на плечо.

Борт спал. То есть борт делал то, что у него называлось сном: нёс дежурные контуры, гонял по малому кругу теплоноситель, потрескивал где-то в корме остывающей обшивкой. Я слышал его сквозь переборку всем ухом, по привычке, которую не выключить, и впервые за полгода это слушание было чистым. Мне больше не нужно было решать, что делать с услышанным. Утром услышанное становилось чужим. Не машине чужим. Мне.

50
{"b":"982730","o":1}