Литмир - Электронная Библиотека
A
A

С камбузным столом я простился отдельно, зайдя вечером налить кипятку. Стол стоял ровно, на моей четвёртой опоре, и я поймал себя на том, что глажу столешницу, как гладят кожух исправного механизма. За этим столом мы сидели один хороший месяц, втроём, при специях чужого сектора, и месяц тот был настоящий, я проверял это воспоминание на фальшь трижды, с пристрастием, как проверяют монету после встречи с фальшивомонетчиком. Монета звенела чисто. В этом и состояла самая тонкая работа этого борта: настоящее здесь не подделывали. Его дозировали. Настоящий стол, настоящий смех, настоящая доля, настоящая характеристика. Всё настоящее, взвешенное и поданное по графику, и оттого работавшее лучше любой подделки. Уходить надо было в том числе поэтому: я начинал различать графики там, где положено различать людей, а это профессиональная деформация, с которой на своём корабле делать нечего.

За полгода этот борт не дал мне ни одной вещи, которую я захотел бы взять на память, и дал две, которые взялись сами: щётку, вернувшуюся через две кражи, и опору стола, которая останется здесь и будет держать чужие кружки при чужом механике.

Тетрадь в эти сутки просилась дважды, и оба раза я её не открыл, потому что просилась она не по формату: не дефекты, а выводы. Полгода назад я подписал допуск, который расширялся во все стороны, кроме внутрь. Выход оказался единственной дверью, которая открывалась в ту сторону, куда допуск не действовал. Расширенный допуск кончается там, где начинается собственное. Собственного у этой конторы не было предусмотрено ни для кого, включая, подозреваю, самого Лорана: его собственным была таблица, а таблица, если смотреть точно, принадлежала не ему. Кому принадлежала таблица, выяснять было уже не мне.

Керро пришёл вечером, в технический коридор, на моё место у кожуха трассы, и встал рядом, глядя на трубы, как смотрят на реку. Молчал он минуты три, что для Керро разговорчивость. Потом сказал, в трубы, не мне:

— Шило дошёл до Ронды-узла. Живой. Чинит. Пишет мелко.

И ушёл, не дожидаясь ни вопроса, ни спасибо, унося свою прямую спину и свои двенадцать лет такого тарифа.

Откуда Керро это знал и почему сказал сейчас, я разобрал сам, по остывании. Знал, потому что пилоты этого круга ходят через одни и те же узлы, а Ронда-узел стоял на двух маршрутах из тех четырёх, что я видел в сводке Мири: мир окраины тесный, в нём теряются не люди, а адреса, и то лишь для тех, кому адрес не положен. А сказал сейчас, потому что увидел рапорт в движении бумаг или просто прочёл по мне, он двенадцать лет читает приборы, я для него несложный. И это было его выходное пособие мне: единственное, что он мог выдать со своего места, не порвав собственной таблицы. Керро остался бы здесь до конца, я это знал, и он знал, что я знаю. «У тебя счёт другой, Форк. Пока другой». Он сделал так, чтобы «пока» не истекло. Больше от человека на его месте нельзя требовать ничего, и я не требовал.

Я стоял и дышал. Живой. Это было важно так, как бывают важны опоры: незаметно, всем весом. Полгода Шило существовал в трёх версиях у трапа, потом в почерке на железе, потом в рапорте с подшитым мнением, и по всей логике этой лестницы внизу должен был лежать труп, потому что окраина рассказывает истории с трупами охотнее, чем с адресами. А внизу лестницы был Ронда-узел, верстак и человек, который чинит и пишет мелко. Мелко пишут те, кто бережёт место в тетради. Значит, тетрадь у него есть. Значит, выйти выходится. Прецедент, по которому меня возили, кончался не обрывом. Он кончался продолжением, просто в другом месте и без доли.

Ночью после слов Керро я перебрал всё своё в последний раз, как делают перед дальней дорогой. Ящик: инструмент, щуп Корда, теперь щётка, узлы увязки помнили руки Стропа, и я их не перевязывал из принципа, который вслух не формулируется. Жестянка номер три: стояла в рундуке в распор, надписью к переборке, и я впервые за месяц развернул её надписью к себе и подержал так. «На корабль». Слова работали. Тёмная выдержка пошла им на пользу: за месяц они из желания стали пунктом плана, а у пункта плана, в отличие от желания, есть последовательность исполнения. Рабочая тетрадь: шестьдесят четыре кормления, две трети пути с «Пеликана», и последняя запись такая, что тетрадь после неё имела право смотреть на меня как угодно. Питбой в чехле с латунным замком: Мири не спала, Мири считала что-то своё, ровно, вполнакала, и по характеру трафика я знал, что это маршруты. Не наш обратный. Дальние.

Всё моё помещалось в один ящик и один рюкзак, как и полгода назад, как и три года назад. Есть люди, у которых имущество растёт от каждой эпохи. У меня от каждой эпохи росло другое, и оно не занимало грузового объёма, и я второй раз в жизни увозил с борта больше, чем привёз, притом что цифры утверждали обратное. Цифры не врали. Просто считали не всё. Этому меня тоже научили здесь: самая опасная бухгалтерия не та, которая врёт, а та, которая считает честно, но не всё.

Рапорт я заполнил на стоянке, в последний вечер перегона, с сухими руками, как и собирался.

Форма была казённая, короткая, на четверть страницы: должность, срок, основание, причина, дата, подпись. Основание: окончание рейса, право расчёта по контракту, статья прямая, даже расширенный допуск не дотягивался до неё устным распоряжением. В графе «причина» я сидел дольше всего. Правда не помещалась туда ни в одной формулировке: я пробовал, черновиком, и каждая версия либо была доносом без адресата, либо мемуарами. Потом я написал «по собственному». Собственное у меня было. Больше, чем графа вмещала: собственный слух, собственная подпись, собственные девятнадцать минус четыре, собственный план, у которого уже имелось первое слагаемое и не было пока названия вслух. Графа взяла два слова и не спросила остальных. Впервые за месяц устройство граф сработало в мою пользу.

Черновиков причины было пять, и я их уничтожил все. «В связи с несогласием с практикой перевозок»: донос без адресата. «По семейным обстоятельствам»: враньё, семьи нет, есть кубрик за полсектора и стена, до которой отсюда не ближе. «В связи с переходом на другое место работы»: другого места не существовало, существовал план, а план не место, план направление. «По состоянию здоровья»: смешно, здоровье у меня было безупречное, если не считать слуха, который я в ту неделю дважды ловил себя на желании не иметь. И пятый черновик, самый длинный, на страницу, который я писал двадцать минут и стёр за секунду: там было всё как было, с цифрами. Стёр не из страха. Из точности: бумага с правдой, поданная в систему, которая правду подшивает, перестаёт быть правдой и становится подшивкой. Правду я решил возить при себе, в нестираемом, до места, где для неё найдётся применение по назначению.

Подписал. Проверил подпись, как проверяю сварной шов. Подпись держала. Эта подпись держала меня самого, и это была первая моя подпись на этом борту с таким назначением.

Понёс я его сам, из рук в руки, потому что казённая машина борта позволяла подать рапорт с терминала, а я не хотел, чтобы решение уходило от меня по проводам, как уходят доклады и деньги. Некоторые документы надо подавать при свидетеле, и свидетелем годился только адресат.

По дороге к каюте Лорана я отметил, что иду спокойно. Пульс я умею слышать без приборов, свой в том числе, и пульс шёл рабочий, шестьдесят с небольшим, как на регламентном обходе. Месяц назад я бы не поверил, что эту дверь можно открывать с таким пульсом. Объяснение оказалось простым, инженерным: волнуются перед неопределённостью, а неопределённости не осталось. Все исходы были посчитаны, худший из них выглядел как «предложит больше денег», и на худший у меня был готов односложный ответ. Решение, прошедшее полную проверку, весит меньше нерешённого вопроса.

Лоран был у себя, при каталогах, без чая. Взял лист, прочёл за четыре секунды, четверть страницы дольше не читают. Я стоял и смотрел, как он читает, и отмечал, что в лице не меняется ничего, совсем, ни одной единицы по всем шкалам, которые я за полгода научился на нём различать. Потом он поднял глаза, и в них было ровно то, что было всегда: внимание и что-то вроде симпатии, за которую я до сих пор не знаю, сколько платят и кому.

49
{"b":"982730","o":1}