Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Оплата такая, — пауза, своя, фирменная, — что забудешь, как считал.

Про сам заказ он сообщил ровно столько, сколько сообщал всегда, то есть контур без содержимого: маршрут дальний, груз сборный, заказчик серьёзный, стороны договорились. На слове «серьёзный» Костыль, судя по лицу, вспомнил своих серьёзных заказчиков, но промолчал, что для Костыля было формой глубокой аналитики. Я слушал и вёл привычный подсчёт: какая по счёту ступень. Выходило, что лестница, по которой нас вели от «документы догонят» через пломбы, транспондер и серые узлы, подошла к пролёту, которого я ещё не видел, и пролёт был заявлен как парадный. Месяц работы, оплата, от которой забывают арифметику. На этом борту хорошими деньгами не платили ни за что лёгкое, это я уже выучил твёрдо, здесь тариф честный: чем глаже объявление, тем интереснее груз. Объявление было очень гладкое.

Гадюшник отреагировал по-гадюшному: Костыль немедленно спросил про аванс, Дага сказал, что маржу считать до подписания плохая примета, но у него посчитано, Керро кивнул на градус. Настроение на камбузе встало предвкушающее, как перед той жаровней, и я честно пытался в него попасть. Не попал. Внутри у меня, где положено быть предвкушению, сидела прикушенная нота, та самая, которую я в первый день услышал в корме этого борта и с тех пор научился слышать в себе.

И была ещё одна строка в этом объявлении, которую Лоран провёл легко, между оплатой и сроками, как проводят мелкий пункт: по дороге доукомплектация. Слово было гладкое, из его лучших. Доукомплектация. Я его поймал на слух, как ловлю посторонний призвук на разгоне, и отложил, потому что спросить в лоб значило испортить Лорану мизансцену, а мизансцен он не прощал. Что комплектуют по дороге, где по дороге берут комплектующие и на какой склад оформлен этот приход, предстояло узнать, когда узел уже будет стоять на месте и гудеть.

После камбуза я по дороге в машинное произвёл в уме операцию, за которую мне до сих пор неловко. Я посчитал долю. Четыре сотых от заказа, при котором забывают, как считали, это была цифра, от которой у жестянки в рундуке улучшался прогноз, и первый инстинкт мой был именно жестяночный: сколько ляжет на дно. Поймал я себя на середине умножения. Стоял в коридоре собственного борта, только что услышав слово «доукомплектация» с непроверяемым содержимым, и умножал. Вот так это и делается: не тебя покупают, ты сам себе продаёшь, внутри, заранее, в коридоре, и сделка закрывается раньше, чем ты дошёл до каюты. Умножение я остановил, результат не запомнил. Остановил не в начале, а в середине, вот что было неприятно. Тетрадь потом взяла и это, без номера, на поля: середина умножения, точка, в которой я пока ещё останавливаюсь. Слово «пока» тетрадь вывела сама, я не диктовал.

Вечером Мири вывела мне маршрут заказа, она сняла его с навигационного расчёта, который Керро уже вёл. Прокладка была ломаная, некрасивая, с двумя углами, которых не объяснить ни топливом, ни трафиком. Я смотрел на неё минуту, и Мири дала подпись под кадром, сухую, как весь её жанр того месяца:

— Маршрут построен от досмотров. Топливо в расчёте, вторым приоритетом. Записываю без выводов.

Я поглядел на ломаную ещё раз. Красивой она не становилась. Углы стояли там, где стоят, когда дорогу выбирает груз, а соглашается не только Керро.

— Сохрани. Без выводов.

— Сохранила. Без.

Я погасил экран и пошёл в машинное проверить сурик на резьбе. Сурик был цел.

Глава 12

С борта, который не хватится

Доукомплектация выглядела так: на вторые сутки маршрута Керро увёл «Ласку» с прокладки в сторону, в мёртвый сектор старого транзитного поля, и там, среди ничего, нас ждал борт.

Я увидел его в обзорный экран ещё на подходе и сначала прочитал по-механически, как читаю всякое железо: транспорт среднего класса, серия старая, но добротная, из тех, что клепали ещё при Конкордате и что переживают по три перепродажи, обводы целые, обшивка без пробоин. Потом пришло второе чтение, и оно было хуже. Борт стоял тёмный. Не аварийно тёмный, когда что-то отказало и экипаж борется, а тёмный по-другому: ровно, давно, насквозь. Ни ходовых, ни габаритных, ни того слабого служебного свечения, по которому даже спящий борт опознаётся как спящий. Здесь не спали. Здесь кончились.

Шли мы к нему тоже по-особому. Керро вёл «Ласку» последнюю сотню километров ломаной, с двумя лишними коррекциями, и я узнал манеру: походка. Та самая, которой борта без транспондеров представляются друг другу на перевалках, траектория вместо позывного. Только здесь представляться было некому, мёртвый не запрашивает, и я спросил у Керро, зачем. Керро ответил в своём тарифе, четыре слова: «Мало ли кто смотрит». Я осмотрел в экране мёртвый сектор, где на сутки пути не было ничего, кроме нас и покойника, и понял, что «мало ли» в этих местах не оборот речи, а полноправный участник движения. С «мало ли» здесь здороваются походкой даже там, где никого нет. Особенно там, где никого нет: раз сектор пуст, а борт цел и не разобран, значит, кто-то этот сектор бережёт, а бережёный сектор пустым не бывает. Логика окраины: отсутствие наблюдателя есть примета наблюдателя.

Костыль на подходе развлекал палубу по-своему. У него на каждый мёртвый сектор имелась байка, обкатанная до гладкости, и здесь он выдал главную: будто в таких пустотах стоят не одни списанные. Будто попадаются и такие борта, которых никто не списывал, потому что и списывать было некому, и висят они с тех времён, когда людей в этом рукаве ещё не завели. Древние, значит. Рассказывал он весело, подробности менял на ходу и первым же смеялся.

— И что, брали с них?

— Кто брал, тот не рассказывает. — С удовольствием человека, добравшегося до любимой строки. — А кто рассказывает, тот не брал.

Дага, не поднимая головы от списка, попросил перенести жанр на после смены. Не из суеверия: у него сбивался счёт.

Мы встали борт к борту, и стыковка была самой обычной, штатной, с касанием мягче некоторых причальных, Керро умел. Вот эта обычность меня и резанула первой: так же мы вставали к перегрузочным платформам, к заправщику, к пирсам. Процедура не делала различия между живым и мёртвым. Процедуре было всё равно.

Лоран собрал нас у шлюза, и объяснение-ступень прозвучало там, по канону: одна фраза про порядок, одна про экономику, одна с шуткой, чтобы швы не были видны.

— Он списан. Реестр закрыт, владелец расторгся, страховая выплатила. Мёртвому железу всё равно, где служить. Лучше у нас, чем ржаветь: мы хотя бы ценим.

Сказано было обаятельно, с той его тёплой интонацией, от которой безупречная логика приходит быстрее вопроса. И я честно ждал привычного эффекта: сутки покоя, потом послевкусие. Эффекта не случилось. Впервые за три с лишним месяца формула Лорана не сработала на мне ни минуты. Я стоял у шлюза, слушал красивую фразу про мёртвое железо и слышал только одно: за переборкой стоит борт, у которого был экипаж, и где этот экипаж, в объяснении не было ни слова. Видимо, у моей веры в его формулы кончился ресурс, как у всякой детали. Или формулы были рассчитаны на заказы, а не на покойников. Про покойников у меня своя приёмка, старой школы, и она в тот день вышла на смену без приглашения.

Работа называлась просто: снять узлы по списку. Список был у Даги, хороший, грамотный список, кто-то со знанием дела прошёлся по серии этого борта и отметил всё, что имеет цену и снимается без варварства: преобразователи, блоки маневровой автоматики, два насоса высокого давления, навигационный вычислитель, банк запчастей маршевой группы. Я читал список и узнавал логику: так комплектуют ремонтный фонд. На «Дятле» я сам писал такие списки, и от этого узнавания начиналась главная неприятность тех суток.

Первым на мёртвый борт ушёл кабель, за ним воздушный рукав и гирлянды, и полчаса мы ждали в переходнике, пока прибор не согласится, что воздух внутри можно считать воздухом. Холод там стоял такой, что дыхание шло паром. Мы перешли на мёртвый борт втроём: я, Костыль, Дага со списком. Керро остался на «Ласке» держать сцепку, Лоран, по своему обыкновению, руководил из тепла.

31
{"b":"982730","o":1}