Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Борт был исправен. Вот это, может, самое тяжёлое. Я готовился к развалине и не получил её. Системы стояли холодные, но целые, магистрали держали остаточное давление, на щитах не было ни одной сработавшей защиты. Борт не погиб. Борт остановили. Разница между «погиб» и «остановили» для механика такая же, как для врача, и я её увидел в первые же полчаса, и дальше видел непрерывно, в каждом отсеке.

Потому что отсеки были обжитые. В кубрике четыре койки, заправленные три: четвёртая смята, как встают по тревоге. В камбузе кружки на штатных местах, сушилка с посудой. На переборке у поста управления календарь, бумажный, самодельный, с вычеркнутыми днями: кто-то считал дни до чего-то, и вычеркивание обрывалось, не дойдя до последней отметки. Я в этот календарь не всматривался. Специально. Есть даты, которые нельзя обводить взглядом, потом не разобведёшь.

У бортов не бывает «не хватится», сформулировал я себе там, между кубриком и камбузом. Бывают люди, до которых не дошли руки закона. Полстроки, и я оставил её полстрокой, потому что вторая половина этой строки лежала где-то в реестрах, страховых актах и молчании диспетчерских, и добывать её у меня не было ни полномочий, ни храбрости.

А потом я встал к работе, и работа пошла.

Руки работали хорошо. В этом всё дело. Я снимал преобразователь, как положено снимать преобразователь, который ещё послужит: стравил остатки, промаркировал разъёмы, отсоединил в правильной последовательности, законсервировал контакты, уложил в транспортное положение. По-дятловски. Бережно. Сарма бы приняла эту работу без единого замечания, и от этой мысли меня повело так, что я на минуту остановился посреди чужого машинного. Школа работала. Школа не спрашивала, на кого. Всю жизнь я думал, что мастерство и совесть закреплены на одной раме, что хорошие руки сами знают, где им работать нельзя. Выяснилось: не знают. Руки исполняют. Мастерство обслуживает всё, как электричество: и лампу, и то, что под напряжением делать не положено. Совесть идёт отдельной поставкой, и монтаж её не автоматический.

На «Дятле» из двух мёртвых делали одного живого. Я эту фразу собрал в чужом машинном, стоя над снятым преобразователем, и договорил до конца: делали для владельца. Владелец приходил, расписывался, уводил борт, и в этом расписывании была вся разница. Здесь мы потрошили мёртвого, у которого владелец «не хватится», и работа была та же самая, тот же крепёж, те же разъёмы, та же бережность. Разница между ремеслом и мародёрством оказалась не в руках. Разница между ремеслом и мародёрством была накладная. Одна бумага, которой здесь нет. Вся моя цеховая этика, как выяснилось, висела на документе, а документы на этом краю мира ходят медленнее железа, мне это объясняли ещё на первой ходке.

Перед началом работ Дага на пороге машинного зачитал нам порядок: снимаем по списку, лишнего не берём, следов не оставляем. На слове «следов» я поднял голову. Мы стояли внутри чужого борта с инструментом, какие тут следы, о чём речь. Оказалось, о буквальном: работа должна выглядеть так, будто узлы отсутствовали всегда. Не вырвано, не спилено, а «конструктивно не предусмотрено»: крепёж вернуть на место, магистрали заглушить штатными заглушками, маркировку снять. Кто-то когда-нибудь, может быть, войдёт сюда с описью, и опись должна споткнуться не о грабёж, а о недоумение. Здесь умели не просто брать, здесь умели редактировать прошлое железа. У Костыля это называлось красиво: «чтобы борт не жаловался». Мёртвый борт, которому отредактировали комплектацию, жаловаться действительно не мог. У него теперь и слов таких не было: слова мы тоже увозили, вместе с вычислителем.

Экипаж работал буднично, и будничность эта была вторым слоем тяжести. Костыль шёл по списку весело и споро, как по рынку: у него к каждому узлу находилось слово, этот хороший, этот устал, этот «на любителя». Дага сверял, вешал бирки, вёл ведомость: приход есть приход. По сторонам не смотрел никто. Смотреть по сторонам здесь вообще привычка людей, которым есть что увидеть впервые, а они всё видели не по первому разу: и тёмные борта, и заправленные койки, и календари. Для меня шла ступень, для них вторник. Я работал среди них, внешне неотличимо, узел за узлом, и считал не узлы. Считал, сколько вторников нужно, чтобы ступень стала вторником. По Керро выходило, что счёт идёт на годы. По Костылю, что можно быстрее.

В середине первой смены Костыль вынес из кубрика мёртвого борта кружку, хорошую, толстостенную, с чьей-то фамилией, процарапанной по глазури, показал мне и сказал со знанием дела: на рынке такие идут как «посуда с историей», надбавка тридцать процентов, история прилагается устно. Я сказал: положи. Сказал без нажима, тем голосом, каким прошу подать ключ, но что-то в этом голосе было устроено не как обычно, потому что Костыль посмотрел на меня внимательно, две секунды, унёс кружку обратно и до конца смены про сувениры не заговаривал. Узлы по списку я снимал сам, теми же руками, и не сказал никому «положи». Кружка с фамилией была на этом фоне мелочью, самой безобидной из взятого. Но у меня, выходит, где-то проведена черта: железо без имени отдаю, вещь с фамилией нет. Черта нелогичная, произвольная, инженерно не обоснованная. Я ей обрадовался, как радуются последнему целому предохранителю: не тому, что он последний, а тому, что цел.

В обед, если это слово применимо к перерыву на мёртвом борте, я сделал то, что делаю в непонятных положениях: ушёл в работу поглубже. Взял самый сложный узел списка, навигационный вычислитель, который снимается с юстировочного стенда только с полным пониманием, что делаешь, и два часа не существовал нигде, кроме крепежа и допусков. Помогло, как всегда помогает. Работа лечит, в том числе от того, чем сама и является. Замкнутый контур. На таких контурах, я знал по железу, система может работать долго. Годами. До первого вопроса, который руки себе задают, а дальше см. почерк позднего Шила.

Вторая смена вышла короче и хуже. Короче по списку: остались лёгкие позиции. Хуже потому, что к утру у меня пропала защита первого дня, то оглушение, которое милосердно выдаётся человеку на новом тяжёлом месте. Второй день на мёртвом борте был уже не потрясением, а работой, и я ловил в себе ростки той самой будничности, которой накануне ужасался в других. Привыкание шло со скоростью, которую я не заказывал. В какой-то момент я поймал себя на том, что прошёл мимо календаря на переборке, не заметив его, просто мимо, как мимо трубопровода, и вернулся, и посмотрел специально, усилием, как делают упражнение. Смотреть было тяжело. Я и смотрел, сколько выдержал, секунд десять. Это упражнение я вписал себе в личный регламент между делом, но всерьёз: на объектах, у которых был экипаж, находить след экипажа и смотреть десять секунд. Зачем, я тогда не формулировал. После упражнения руки работали так же, а привыкание шло медленнее. Действующее средство, побочные эффекты уточняются.

Мири была со мной всю смену, парой, в наушнике, и вела диагностику снимаемого: что живо, что на границе, что тащить не стоит. Работала штатно и молчала сверх обычного. А ночью, при сверке, сказала одну вещь, и сильнее в те сутки не сказал никто:

— Борт-донор. Поправка: донор, это когда согласие. Термин подобрать не могу. Оставляю прочерк.

Я не прокомментировал. Есть прочерки, которые комментариями только портят. У неё в журнале появилась незаполненная графа, у меня в тетради стоял пустой заголовок про жёлоб, и, похоже, мы с ней вели уже не только одну бухгалтерию на двоих, но и один архив недостающего.

Тетрадь своё в ту ночь всё-таки получила. Кормление, и рука на нём была тяжелее обычного.

Кормление: разница между ремеслом и мародёрством это накладная. Происхождение: измерено лично. Точность измерения меня не устраивает.

Последняя строка нарушает мой же формат: тетрадь у меня для выводов, а не для отношения к выводам. Но вывод я проверил на себе, как проверяют на себе средство защиты, и средство защиты показало: под нагрузкой держит бумага, а не человек. Такое записывают с пометкой.

32
{"b":"982730","o":1}