Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Дуло. Теперь не будет.

— А если самому понадобится?

— Тогда буду греть и ругаться. Как сейчас.

Костыль хмыкнул, кивнул одобрительно, как замуровавший в юности что-то важное и не пожалевший, и удалился, унося это объяснение к себе на хранение. Сквозняк как версия событий его устроил полностью.

Мири новую обвязку приняла с одним замечанием, из тех, после которых я иду и переделываю:

— Однонаправленный буфер рекомендую проверять вручную раз в десять суток. Однонаправленность это конструкция. Конструкции стареют. И рекомендую снять перчатку: ты второй час держишь горелку обожжённой рукой и думаешь, что я по кабелю этого не вижу. Вижу. У тебя пульс на ожоге.

Переделал график обходов. Перчатку снял.

— Мазь во втором ящике, под изолентой. — Мири, в наушник. — Ты её туда убрал в прошлом сезоне и с тех пор не доставал, потому что ожог у тебя поломкой не считается. Считается. Я его записала.

— Куда?

— К себе. Тебе не покажу.

Мазь лежала там, где она сказала, и была просрочена на полгода. Я намазал. Помогло ровно настолько, насколько помогает просроченное: рука перестала спорить, но не перестала помнить.

Тетрадь в те сутки осталась некормленой, хотя я пробовал. Вечером, после разбора, я сел с ней, вывел заголовок «про оценку» и просидел над заголовком до конца чая. Не пошло. Всё, что просилось в запись, было либо техникой, а техника живёт в схемах и регламентах, либо тем, что записывать рано: выводы из этих суток ещё не остыли, а горячие выводы я в тетрадь не кладу, ведёт потом, как ведёт закалённую без отпуска деталь. Заголовок я оставил стоять пустым, вторым за контракт. Первый пустой был про жёлоб. Начала складываться серия, и признак у неё был общий: пустыми у меня остаются заголовки про те дни, где слишком много не железа. Я закрыл тетрадь на пустой странице и убрал под подушку, где ей и место.

Ещё из того вечера: я поймал себя на инвентаризации, которой раньше за собой не знал. Сидел и пересчитывал, что у меня есть такого, что можно оценить и унести. Выходило немного, и всё сходилось в один рюкзак: питбой, тетрадь, щуп Корда, изолента с остатком в треть, жестянка с надписью к переборке. Я всю жизнь считал, что бедность мой недостаток, а в тот вечер впервые посмотрел на неё как на оборону: короткий список легче охранять. У меня периметр рюкзак, и с этих суток он охранялся так: кабель на теле, порт наглухо, банка в распор, тетрадь при себе.

Единственное, что в новый периметр не помещалось никак, была сама Мири. Не питбой, питбой как раз помещался, замок на чехле, чехол в рюкзаке. Мири. То, что она есть, то, что она умеет, то, что она стоит. Это имущество не запирается, потому что оно не лежит, оно живёт, а живое охраняется не замками. Живое охраняется тем, что про него не знают, и в этом месте моя оборона уже дала течь: девять минут на грузовом порту были ничем иным, как чужим ответом на вопрос «что у механика в рюкзаке», и ответ ушёл заказчику, пусть и в скучной редакции. Я мог заглушить порт. Заглушить вопрос я не мог. Вопросы на этом рынке не глушатся, они только дорожают.

К ужину борт жил как ни в чём не бывало, и в этом «как ни в чём не бывало» была своя информация: о девяти минутах на грузовом порту не знал никто, либо знали и держали это знание там же, где здесь держат всё остальное, в несгораемом отделении между «не спросил» и «не сказал». Камбуз работал, стол, мною чиненный, стоял ровно, Костыль рассказывал Керро про партию уплотнителей, которую можно взять на узле дёшево, потому что «у них документы отстали от бочки на один сектор», Керро кивал своим градусом.

Дага, как выяснилось, слушал тоже. Он поднял голову от планшета ровно на слове «бочка» и спросил, по счёту чего партия идёт: по бочкам или по весу. Костыль ответил, что как угодно, лишь бы взяли. Дага сказал, что «как угодно» в накладной не пишут, что брать он будет по счёту бочек, потому что по весу придётся вскрывать, а вскрытое уже не партия, и что в графе происхождения будет стоять «по сопроводительным», без уточнения, за каким сектором эти сопроводительные идут. Костыль согласился мгновенно, с лицом человека, которому дали больше, чем он просил: он пришёл торговаться о цене, а торговаться с ним стали о формулировке, и формулировка вышла ему дороже скидки. Керро, не поднимая головы от чая, сказал в кружку:

— Бочки две. Сектор один. Сходится.

Костыль грохнул так, что стол проверил свои опоры и выстоял. Дага записал в планшет одну строку, и я понял, что присутствовал при сделке: суперкарго купил у матроса партию, которой на борту ещё нет, под документы, которые её ещё не догнали, и обе стороны довольны, потому что обе получили то, чем торгуют, Костыль деньги, Дага слово. Я ел и слушал борт: обычный вечерний состав звуков, маршевая пара остывает, вентиляция на ночном режиме, ничего лишнего. День атаки заканчивался как самый рядовой из дней, и я уже почти разрешил ему так закончиться.

Дага сидел напротив, со своим планшетом, и учёт свой не покидал даже за едой. Посреди ужина, не поднимая головы, не меняя тона, тоном, каким сверяют накладную, он сказал:

— Терминал у тебя всё-таки занятный. Скучный до подозрительного.

Пауза у него была рассчитанная, я успел досчитать до трёх.

— Скучное уже посчитано. — Дага перелистнул страницу учёта.

Костыль хмыкнул в тарелку. Керро не поднял головы. Лоран посмотрел на Дагу с интересом, как смотрят на прибор, показавший лишнее.

Я доел. Пожелал столу доброй вахты. Вышел штатно, шагом человека, у которого из имущества самое ценное это разводной ключ с академическим клеймом.

В коридоре рука сама, тылом ладони, проверила кабель под курткой слева. На месте. Я пошёл спать.

Глава 11

Третьи руки

Атака не повторилась.

Первой строкой, потому что весь остаток тех недель я прожил в ожидании второй, а второй не случилось. Ходка началась в срок, борт ушёл с узла штатно, грузовой порт стоял замурованный, с моим суриком по резьбе, и каждый обход я первым делом смотрел на сурик, целы ли следы, и сурик каждый раз был цел. Кабель жил под курткой слева, обвязку диагностики я пересобрал за двое суток до выхода: буфер, развязка, ручная проверка раз в десять суток по её же поправке. Всё держало. Никто не ломился, не стучал, не пробовал. Тишина.

Тишину я знаю в двух исполнениях. Есть тишина исправной машины: под ней слышно, как всё работает, и она успокаивает. И есть тишина после первого звонка, когда ты уже знаешь, что звонить умеют, а второго звонка нет и нет, и с каждым днём его отсутствие звучит громче. Наша была вторая. Я жил внутри неё, как живут внутри отсека с плановой проверкой на герметичность: дышать можно, но про давление помнишь каждым вдохом.

Слово «паранойя» я себе сказал один раз и отвёл: паранойя это когда без причины. У нас была причина, девять минут длиной, задокументированная по секундам. А меры, принятые по причине, называются регламентом, с регламентом я живу всю жизнь, сработаемся. Больше я к этому не возвращался.

Хуже регламента была арифметика, и вот её я гонял по кругу дольше, чем следовало.

Кто заказал. Задача на три неизвестных, и я честно перебрал все три. Дага: мотив в наличии, взгляд в упор в архиве, окно совпадает, доказательств ноль. Скупщик с того узла: видел рюкзак, прошёлся по нему сканером, профессионально любопытен, доказательств ноль. Кто-то выше, кого я не видел и не увижу: мотивов не знаю, возможностей не знаю, доказательств, по традиции, ноль. Три версии, как учил меня этот борт ещё на примере Шила, это ноль версий с запасом. Я гонял эту тройку по кругу вечера три, пока не понял, что решаю не ту задачу.

Настоящая новость тех недель была не в том, кто заказал, а в том, что оценка состоялась: прейскурант пополнился. Где-то в чужом учёте появилась строка про терминал целинского механика с борта «Ласка», и пусть в строке пока стоит скучная цифра, снятая с нашей легенды, строка существует. А цена, единожды названная, уходит в оборот, здесь это устроено так, я видел на рынке: вещь с цифрой уже на рынке, хочет она того или нет. Отменить публикацию нельзя. Птичья почта без редакции: опровержений не печатает, номеров не отзывает, архив у неё вечный, а тираж растёт сам.

28
{"b":"982730","o":1}