А вот что я отметил на обратной дороге, так это симметрию, и отметил сначала как курьёз. Напротив вербовочной конторы без вывески, той самой породы, что и моя, с серым стендом и листом тарифов, стояла касса. Тоже без вывески. Окошко, прорезь, табличка с номерами счетов помощи переселенцам дальних узлов, и всё, ни названия, ни печати. Два последних номера на табличке были приписаны от руки, свежим маркером, тем же почерком, что дописка на доске у причала. Очередь к прорези стояла длиннее, чем к вербовщику напротив. Контора без вывески набирает людей на ветку, касса без вывески собирает деньги для тех, кого ветка прожевала. Приход и расход одного баланса, окошко в окошко, через проход шириной в четыре шага. У окраины симметричная архитектура, подумал я и пошёл на борт.
Вечером перед выходом я по обыкновению обошёл машинное с обходным листом собственного сочинения. Машина была здорова по всем двадцати шести точкам, новый насос пел в общем хоре, не выделяясь, форсированная пара спала своим лёгким сном на прогретых подшипниках. Я постоял у переборки кормовых объёмов, послушал прикушенную ноту в упор. В упор она была слышнее и оттого непонятнее: чистый механический призвук от жёсткости, добавленной туда, где по проекту жёсткости не нужно. Машина не жаловалась. Машина именно что не жаловалась, старательно, как человек, которого попросили не жаловаться. Я записал в обходной лист «корма: норма» и пошёл спать, и рука на слове «норма» чуть притормозила, но дописала.
Ночь перед выходом выдалась тихая, стоянка спала, и не спал, по звукам, один человек: за переборкой, в капитанской, Лоран говорил с диспетчером узла по дальней связи.
Слов было не разобрать, переборка на «Ласке» стояла честная, звукоизоляция по второй биографии. Но тон переборка пропускала, а тон был содержательнее слов.
Первую минуту Лоран говорил своим обычным голосом, тем, которым «наш новый маг по железу»: тёплым, широким, с улыбкой, слышной через металл. Потом что-то произошло, и голос перещёлкнулся. Без разгона, без повышения, одним щелчком: сталь. Ровная, узкая, без обертонов, температура минус, и говорила эта сталь недолго, фраз пять, с паузами, в которые собеседник, судя по всему, вставлял согласие. А потом второй щелчок, и снова тепло, широта, улыбка через металл, как ни в чём не бывало, до свидания, обнимаю, жду.
Три передачи за минуту. Обаяние, сталь, обаяние.
Я лежал и слушал уже тишину, а голова по профессиональной привычке оформляла услышанное в диагноз. Я знал машины с такой коробкой. Хорошие машины, дорогие, с автоматическим переключением под нагрузку: пока тяга штатная, идут на мягкой передаче, а как только момент подскакивает, коробка сама, без участия водителя, перебрасывает на жёсткую, и обратно, и водитель может даже не заметить, что переключался. Ездить на них одно удовольствие.
Возить на них страшно. Потому что переключает не человек. Переключает нагрузка, и никогда не знаешь заранее, какой момент эта коробка сочтёт достаточным.
Я напомнил себе, что я на этой машине не водитель и не груз, а судовой механик, и коробка передач капитана не входит в перечень моих отсеков. По вкладышу, подписанному моей рукой, в перечень входило прочее, но прочее я в ту ночь решил считать помещением нежилым.
Дверь капитанской открылась и закрылась, и по коридору пошли шаги. Шаги у Лорана были как рукопожатие: ровные, лёгкие, отмеренные. У моей двери они остановились.
Я лежал и не дышал, как не дышат в машинном, когда ловишь призвук. Стояли шаги недолго. Чуть дольше, чем стоят, проходя мимо.
— Не спишь, Форк, — сказал Лоран через дверь. Не спросил, сказал, первой передачей, тёплой, со всей её шириной. — Правильно делаешь. Завтра второй заказ, контейнер, крепить будешь сам. Я на твои руки рассчитываю.
И пошёл дальше, не дожидаясь ответа. Ответ ему был не нужен: он знал, что я не сплю, так же точно, как я теперь знал, сколько у него передач.
Глава 4
Не мой отсек
Второй заказ приехал на борт в виде контейнера, и я разглядел его так, как разглядывают вещественные доказательства.
Контейнер был стандартный, малый, четвёртого типоразмера, без маркировки груза. На обеих запорных штангах стояли пломбы: серые, литые, с витым тросиком, шестизначный номер, и это были не портовые пломбы. Портовую пломбу я знаю в лицо, она казённая, небрежная, её ставят, чтобы была. Эти были поставлены, чтобы держать: тросик пропущен через обе проушины с обжимом в две точки, литьё свежее, номер читался, как читается гравировка на хорошем инструменте. Кто-то относился к этим пломбам серьёзнее, чем империя к своим печатям.
Инструктаж по контейнеру Лоран провёл лично, коротко и один раз.
— Груз пломбированный, Форк. Не вскрывать. Ни при досмотре, досмотра не будет, ни при крене, ни при течи по соседству. Даже при пожарной тревоге.
Я споткнулся именно там, где споткнулся бы любой человек моей профессии. Не на досмотре, который «не будет», хотя это отдельная фраза с отдельным дном. На пожарной тревоге.
Пожарная тревога это граница, за которой кончаются все «нельзя». Так устроен любой регламент из всех, что я читал, а читал я их больше, чем художественной литературы: при пожаре открывается всё, что заперто, ломается всё, что не открывается, и списывается всё, что сломано, и ни один инспектор в обитаемом космосе не спросит с человека за вскрытый при пожаре ящик. Пожар это верхний предел. Выше пожара в судовой иерархии стоит только гибель борта.
Здесь граница проходила выше пожара. Я запомнил высоту.
Крепил контейнер я сам, и крепил по своему разряду, то есть с запасом по худшему варианту. Штатное место ему отвели в среднем трюме, не в кормовых объёмах, что я отметил с интересом: были, выходит, грузы для кормы и грузы для трюма, и сортировал их не размер. Я взял контейнер на четыре точки вместо штатных двух, подложил демпферы, прозвонил натяжение по всем тросам и записал схему найтовки в рабочую тетрадь, потому что схемы я теперь записывал все. Пока работал, успел изучить соседство: в среднем трюме ехали ещё шесть мест, все с документами, все скучные, запчасти и расходники, и среди них пломбированный стоял, как стоит в общем ряду шкафчиков один запертый на два оборота: ничем не выделяясь и притягивая весь свет.
Масса у контейнера, кстати, была указана в сводке, без имени груза, одной цифрой, и цифра эта с моей оценкой по прогибу демпферов не сходилась. По сводке выходило легче, чем по подошвам. Немного, процентов на десять, но я грузы чувствую подошвами с «Пеликана», и десять процентов это не погрешность, это правка. Кто-то вписал массу не с весов, а из головы, округлив в удобную сторону. Я доложил Керро уточнённую цифру, для центровки, без комментариев. Керро принял цифру, тоже без комментариев, и внёс в расчёт мою, а не сводочную, из чего следовало, что пилот про качество здешних сводок знал всё задолго до меня.
Вопрос я всё-таки задал. Первый вслух, и не о бумагах.
— А что в нём?
Лоран посмотрел на меня с удовольствием, с которым смотрел на все мои вопросы, и выдал объяснение номер два. Нумерацию я к тому времени уже вёл.
— Чужие письма не читают, Форк. Мы почтальоны. Самой честной профессии борт: носим и не читаем. Почтальон, который читает письма, называется цензор, а цензор это уже государственная служба, туда без экзамена не берут.
Смешно было. Честно: смешно. И убедительно, на срок около суток, я замерил. Объяснения Лорана вообще имели срок действия: сутки формула «мы почтальоны» грела, потом остывала, и из-под неё проступало то, что было под всеми его формулами, а именно ничего. Красивый кожух на пустой раме. Но сутки она работала, а ходка состоит из суток, и если получать по формуле в день, дотянуть можно до любой перевалки.
Цена у вопроса всё-таки была, и предъявили мне её наутро, без слов.
На дверце шкафа расходников висел лист. Опись. Полная, по позициям, в столбик, почерком Даги, который я уже отличал от любого другого на борту по тому, что цифры в нём стояли ровнее букв. Фильтры, прокладки, ремкомплекты, всё, что лежало в три слоя и месяц назад выдавалось мне словами «бери что хочешь, никто не спросит». Внизу листа одна строка: «Со вчерашнего дня по описи. Д.» И графа для подписи берущего.