Разбор мы на этом не закрыли, потому что Мири предложила дополнение к процедурам, и предложила его в своём жанре, через журнал, чтобы у дополнения был номер и дата.
Дополнение было такое: перечень сведений, которые я о терминале сообщаю без запроса, если спросят. Год выпуска серии. Типовой армейский индекс. Характер восстановления: замена питания, перепайка шин, корпус родной. Всё правда, всё проверяемо, всё скучно. «Броня должна быть скучной, — стояло в пояснительной строке. — Интересную броню простукивают». Я утвердил перечень без поправок и добавил от себя одну процедурную мелочь: чехол питбоя отныне закрывался на ту же латунную классику, что и мой ящик, из судовых запасов, со спиленным номером. Не потому, что замок кого-то остановит. Потому, что на этом борту незапертое читалось как лишнее, а лишнее здесь находили раньше, чем потеряешь, я проходил этот урок на третий день и повторять его на питбое не собирался.
Мири завела на Дагу отдельную строку в журнале. «Млекопитающее с прейскурантом. Задаёт правильные вопросы. Правильные вопросы у данного вида признак неправильного интереса». Тревоги в записи не было, был учёт, и я в который раз отметил, что моя напарница переняла у противника его же оружие: на интерес отвечать инвентаризацией.
Пилот проводил над картами больше времени, чем над штурвалом, и однажды, принеся ему в рубку перебранный блок стабилизации, я увидел его работу вблизи. Керро строил маршрут. Не так, как строят маршрут гильдейские: у тех линия идёт от узла к узлу по магистрали, задача сводится к экономии топлива. Керро строил, как строят обход: линия шла зигзагом, через точки, у которых на карте не было ничего, кроме номера, и вдоль линии стояли пометки времени, и времена были странные, с привязкой не к расстоянию, а к каким-то внешним событиям, мне неизвестным. Я спросил, из чистой инженерии, почему не напрямую, напрямую же короче. Керро ответил, не поднимая головы, со своей обычной нормой расхода слов:
— Короче не всегда дешевле.
И добавил, помолчав, вторую половину:
— На прямых стоят. Ждут тех, кто прямые любит.
Больше он ничего не сказал, и я не стал спрашивать, кто стоит и с какой целью: ответ я мог собрать сам из подручных материалов. Собирался он плохо. То есть собирался-то легко, просто результат сборки мне не нравился, и я разобрал его обратно до накопления фактов. С фактами на этом борту было как с документами: догонят.
Серый рынок я в тот заход увидел краем: ряды у дальней стены перевалки, где торговали узлами и агрегатами без бирок и где за крайним прилавком сидел варран, разбиравший чужую опись с той самой вековой неторопливостью, с какой разбирал её Сцах в Куполе, и куда я не пошёл, потому что механик, гуляющий вдоль таких рядов, читается как покупатель, а покупателю положено знать, чего он хочет. Я не знал.
Не пошёл я, впрочем, недолго. Костыль нашёл меня у трапа на второй день стоянки, посмотрел с тем выражением, с каким смотрят на человека, который стоит у воды и не купается, и сказал, что покажет, где что лежит. Бесплатно, по дружбе. «Потом сочтёмся», добавил он, и это была, я уже знал, его формула бесплатного.
Ряды вблизи оказались устроены разумнее, чем издали. Узлы и агрегаты без бирок лежали по бортам: с одного борта россыпью на одной ветоши, с другого на другой, и ветошь была разная, и по ветоши, объяснил Костыль вполголоса, знающий человек читает, что откуда, потому что ветошь на бортах своя, как почерк. Я посмотрел на ряд и увидел с десяток почерков. Костыль у второго прилавка выложил что-то из кармана, маленькое, завёрнутое, принял в обмен что-то другое, тоже завёрнутое, и ничего не объяснил, я не спросил. Круговорот имущества шёл своим чередом, и мешать ему я не нанимался.
У крайнего прилавка сидел тот самый варран, и вблизи к манере добавилась порода: оценщик не двигался так, что глаз записывал его в прилавок раньше, чем в людей, и чешуя по кромкам у него была серая, как металл, которому давно не видать полировки и который всё служит. Опись перед ним убыла на треть, неторопливость осталась та же. Костыль кивнул мне на него и сказал: покажи ему что-нибудь. Я вынул из кармана ключ, свой, академический, с клеймом, который ношу на себе, как носят ремень, и положил на прилавок.
Варран смотрел на ключ так долго, что я успел пожалеть. Взял, повернул клеймом к свету, повернул обратно, положил. И назвал цену. Негромко, одним числом, как объявляют приговор, и число было такое, что ключ за эти деньги я бы не продал и в худший месяц. Я ждал, что дальше, а дальше ничего не было: варран вернулся к описи. Костыль наклонился ко мне и сказал, с уважением, которого я у него не слышал ни к кому на борту:
— Это цена за цифру. Ключ оставь себе.
Я не понял. Костыль пояснил, что оценщику платят не за вещь. За то, что он сказал число, и число это теперь есть, и с ним можно идти к любому прилавку ряда, и прилавок его примет, потому что варран сказал, а варраны не ошибаются: они помнят все цены, какие были, втрое дольше, чем живут те, кто торгует. Я заплатил за цифру. Столько, сколько показал Костыль пальцами, за спиной у оценщика, как показывают на Целине, чтобы продавец не видел. Ключ убрал. Варран денег не пересчитал: они легли в ящик, который он не закрыл, и ящик этот, я видел, стоял открытым весь день, и никто к нему не потянулся.
Шли обратно молча. У трапа Костыль сказал, что теперь я знаю ряд, что это пригодится и что сочтёмся. Я ответил, что уже сочлись: я заплатил за число, которого мне не нужно, и получил за него устройство места, которого не хотел знать. Костыль подумал и сказал, что это и называется дружбой, по местному тарифу. Устройство, которое я получил, было простое и дальше за три месяца только подтверждалось: здесь платят за то, что сказано, и не платят за то, что лежит. Вещь лежит бесплатно. Слово о ней стоит денег.
На перевалке, куда я сходил за расходниками по списку, который сам себе выписал, очередь у выдачи была длинная, а очередь на окраине это клуб, лекторий и биржа новостей в одном помещении.
В очереди стояли механики с трёх бортов, и разговор шёл профессиональный: кто на чём ходит, кто сколько получает и кто кого ищет. Ветку обсуждали без стеснения, по-хозяйски. Из этого разговора я узнал, что курьерских бортов на узле держится около дюжины, что механики на них не задерживаются дольше года, и не потому, что тяжело, а «сам поймёшь», что «сам поймёшь» здесь полноценная единица информации, идущая в любой падеж, и что моя «Ласка» на этой бирже котируется высоко: платят лучше всех, кормят не хуже прочих, а текучка по механикам объясняется по-разному, и версий, я посчитал, было опять три. Совпадение количества версий с бортовым стандартом меня отдельно порадовало: стандарты здесь соблюдались хотя бы в фольклоре.
Из того же разговора я узнал, откуда на узле столько свободных рук: на двух узлах Конкордатского пояса концессии закрыли по бумаге, а людей с бумагой не закроешь, и теперь их набирали здесь, оптом, по тарифу, который называли вслух и без стеснения. Кто закрыл и за что, в очереди не обсуждали. Очередь обсуждает то, что можно купить.
— С «Ласки»? — Сосед по очереди заглянул в мой список, где сверху стояло название борта. — Платят как?
— Вовремя.
— Это да. — Он кивнул, как кивают, зная продолжение. — Год отходишь, сам поймёшь.
Ещё в очереди при мне вербовали. Буднично, как занимают очередь: подошёл человек без особых примет, спросил у соседа, не ищет ли тот перемену места с повышением тарифа, сосед ответил, что подумает, человек оставил жетон с номером и ушёл, и очередь проводила его взглядом, в котором читался прейскурант: этого знаем, этот от рыжей конторы, у рыжей конторы тариф хороший, а страховки нет, впрочем страховки нет ни у кого, зато у рыжей и аванса нет, а без аванса какой разговор. Вся аналитика заняла у очереди секунд двадцать, дальше вернулись к расходникам. Рынок труда здесь работал без объявлений и без пауз, как хорошая помпа, и я отметил, что мой серый стенд с четырьмя кнопками был, оказывается, не самым тёмным вариантом на этой бирже. Были конторы без стендов вообще. Их в очереди звали синдикатскими, без пояснений и без понижения голоса, как называют сорт погоды. Наниматься туда приходили те, у кого не осталось анкеты. Про таких в очереди сказали коротко: дешевле всех обходятся. Я запомнил.