Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Шаг пятый: корабль.

— Проверь на дыры, — сказал я, когда пятый шаг встал в строй. — Как чужой.

«Проверяю как чужой. Дыра первая: шаг четвёртый не имеет критерия завершения. „Услышу“ не измеряется. Дыра вторая: срок три года не имеет обоснования, кроме удобства деления. Дыра третья: план не предусматривает, что делать, если корабль найдётся раньше денег».

— По первой: критерий есть, он во мне, предъявить не могу. По второй: признаю. Три года, это не расчёт, это обещание, которое я в состоянии сдержать. Расчёт начнётся на месте. По третьей…

Я подумал. Третья дыра была лучшей новостью за ночь: она означала, что даже беспристрастная проверка допускает, что корабль может найтись раньше денег.

— По третьей: если корабль найдётся раньше денег, деньги найдутся быстрее. У задачи с готовым ответом решение всегда короче.

«Возражений нет. Дыры первую и третью перевожу в допущения. Вторую оставляю дырой. В каждом честном плане должна быть одна честная дыра. Иначе план подозрителен».

Я не понял, была ли это шутка, и решил не выяснять. С некоторых пор у нас в паре завёлся жанр фраз, которые работают одинаково в обе стороны, и вскрывать их значило портить.

— Всё, — сказал я. — Пять шагов.

«Зафиксировано. Пять шагов, тридцать шесть месяцев, две отправные суммы. Замечание: план не содержит статьи на непредвиденное».

— Содержит. Просто она не в цифрах.

«Понимаю. Статью „руки“ учитываю за балансом. Расчёт закончен».

Пока мы считали, я достал из ящика жестянку. Не за деньгами. Просто в какой-то момент понял, что план такого размера неправильно считать над пустым столом, и поставил её между нами, между мной и питбоем, как ставят на стол то, о чём идёт речь. Банка из-под смазки, мытая дважды, с надписью, которая полгода работала в темноте, лицом к переборке. Теперь надпись смотрела в каюту. «НА КОРАБЛЬ». Внутри лежали первые сотни, и банка уже научилась весить: не деньгами, деньги в ней пока были смешные против прейскуранта, а назначением.

У меня в жизни это была первая жестянка, у которой есть не только графа. Есть план. Графа всего лишь направление расхода. План уже маршрут. Разница такая же, как между «куда-нибудь подальше» и «Целина, три года, кладбище, находка, корабль». Первую жестянку в нашей семье заводили от беды. Вторую от другой беды. Третья стояла на столе между мной и Мири как первый предмет новой описи, и я смотрел на неё с чувством, для которого в тетради не было формулы, и не искал формулу, потому что некоторые вещи от оформления дешевеют.

Ночь пошла на вторую половину. Борт под нами переступил с контура на контур, в корме привычно куснула тишину прикушенная нота, и я послушал её в последний раз почти с нежностью: не к тому, что за переборкой, а к самому ремеслу слышать. Борт спал. Мы считали. Обычное распределение труда, только предмет впервые наш.

«Дополнение, — сказала Мири, когда я уже думал, что сводка закрыта. — К записи о формуле связи. Первое слагаемое внесено со знаком плюс. Комментарий: впервые за время наблюдений слагаемое предоставлено добровольно, до запроса. Метод фиксирую как перспективный».

— Не привыкай, — сказал я. — У меня таких слагаемых было одно. Я его копил три корабля.

«Учтено. Периодичность: одно на три корабля. Следующее ожидаю не раньше своего борта. Готова ждать. Ожидание входит в формулу».

Это была шутка, и за номером в коллекцию я не полез. Некоторые коллекции пополняются только без свидетелей.

Тетрадь я в ту ночь тоже доставал. Рука дошла до пенала, вынула, раскрыла на чистом развороте, и я просидел над ним минуты две, прежде чем понял, что писать не буду. План не был дефектом. У тетради был профиль: она принимала неисправности, происхождение и цену, и ни разу не принимала намерений. Заводить для плана отдельную страницу значило обидеть обе стороны: тетрадь чужим жанром, план чужим переплётом. К тому же план уже был записан, и лучше, чем я записал бы от руки: он лежал у Мири, пятью шагами, с допущениями и одной честной дырой, и у этой записи имелось свойство, которого нет у бумаги. Эта запись умела считать себя сама. Я убрал тетрадь обратно и отметил про себя, что впервые закрыл её без чувства долга. Мы были в расчёте: она хранила мои дефекты, я не грузил её своим будущим.

Перед тем как убрать жестянку, я сделал ещё одно, чего не планировал.

Вспомнил про письмо.

Не про письма кубрику, те были писаны и посланы, короткие, честные на треть, как вся моя почта этой эпохи. Про другое. Про то, которое без адреса. Оно лежало на казённом сервере с той самой ночи, недописанное, неотправленное, не имеющее ни получателя, ни шанса на него, и полгода я вспоминал о нём так, как трогают языком больной зуб: проверить, что болит, и отдёрнуться. А сейчас вспомнил, и не отдёрнулся, и не потянулся дописывать, а просто подумал: письма без адреса умеют ждать. Моё ждало на казённом сервере, и я впервые за полгода вспомнил о нём без глухоты. Наверное, потому, что у меня впервые появилось, что в него дописать, кроме беды. Дописывать я не стал. Некоторые письма пишутся только по прибытии.

Жестянка ушла в ящик, в распор, надписью теперь уже всё равно куда: слова отработали смену в темноте и вышли в штат. Ящик я довязал последним узлом и поставил к двери, носом на выход, как ставят машину, которой утром рано выезжать. Лёг не раздеваясь, кабель привычно лёг вдоль левого бока, и организм, сверившись с чем-то своим, наконец согласился, что смена закрыта, и выдал мне три часа сна, ровного и пустого, как свежепротёртый стол.

Разбудил меня борт. Сменился тон дежурного контура, утренний, чуть выше ночного, я знал эту разницу телом и по ней полгода вставал без будильника. Я встал, умылся, взял ящик и вышел из каюты номер четыре, не оглядываясь, потому что оглядываться там было уже не на что: помещение вернулось к заводскому виду ещё с вечера и в мою сторону не смотрело.

Коридор был пуст. Двери кают стояли закрытые, и за каждой было своё молчание, я различал их на слух до последнего утра: ровное, шуршащее, ворочающееся. Камбуз был пуст, стол чист, кто-то опять протёр его среди ночи, и я так и уезжал, не узнав кто. Список того, чего я не узнал на этом борту, получился длиннее списка вещей, и укладке не подлежал: такое везут навалом. Трап был выпущен, и утренний воздух узла втекал в тамбур со своим всегдашним запахом железа, смазки и оборота.

У трапа стоял Лоран.

Он стоял так, как умел стоять только он: будто не ждал меня двадцать минут, а вышел секунду назад, и именно эта секунда была лучшей в его утре. В левой руке у него были бумаги, ровная стопка, уголок к уголку. Правая была свободна и уже поднималась мне навстречу, раскрываясь для рукопожатия, и улыбка включалась в точности на той дистанции, на какой ей положено включаться по регламенту, которого никто никогда не видел написанным.

Расчёт на этом борту выдавали, как всё остальное: с улыбкой и вовремя. Претензий к форме у меня не было никогда. Только к содержанию.

Глава 20

Рукопожатие

Бумаги Лоран выдавал в порядке, обратном тому, в каком их подписывают. Сначала расчётный лист, потом закрытый контракт с отметкой об исполнении, потом отдельно, с лёгкой заминкой, как подают десерт, характеристику.

Я прочитал её тут же, у трапа, не из недоверия, а по регламенту: документ принимают глазами, а не карманом. Характеристика была прекрасная. Ровные казённые формулы стояли в ней плотно, без зазоров, квалификация высшая, дисциплина образцовая, в аварийной ситуации действовал решительно и грамотно, рекомендуется без ограничений. Ни одного слова неправды, вот что было самое сильное. Каждая строка по отдельности подтверждалась журналом. Вся бумага целиком подтверждалась только моим молчанием.

Бумага, на которой всё это было напечатано, оказалась глаже гильдейской. Я отметил это пальцами раньше, чем головой: плотный лист с тиснёной рамкой, из тех, что не мнутся в кармане и не желтеют в архиве. Полгода назад я подписывал на такой же глади контракт и вкладыш к нему, и уже тогда чему-то удивился на ощупь. Теперь не удивлялся. У серьёзных бумаг этого сектора качество листа растёт с расстоянием от правды: правда прекрасно живёт на обёрточной, ей не нужно себя держать.

52
{"b":"982730","o":1}