Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Она была лучше, чем я заслужил на этом борту. И хуже, чем та, что лежала в ящике, потому что ту, с «Дятла», писала рука, которая знала, что пишет, и экономила казённые слова, как экономят кислород. Средняя температура по биографии выходила приличная. С температурами так всегда: складываешь лёд и кипяток, получаешь курорт.

— Всё верно?

— По форме претензий нет.

Он улыбнулся так, будто я сказал ему что-то тёплое. Может, по его словарю так и было: форма была его родиной, он в ней жил, принимал гостей и провожал уезжающих.

Расчётные деньги легли на счёт ещё ночью, я проверил утром: оклад до последней единицы, точно, вовремя, с той же аптечной аккуратностью, с какой на этом борту делалось всё, что попадало в ведомость. Отдельной строкой в выписке висела доля за спецзаказ. Около четырёхсот. Строка была подсвечена как непрочитанная, и я оставил её непрочитанной. У меня на неё был свой порядок, записанный ещё две недели назад одной строкой, без сумм, и порядок этот исполнялся не здесь.

— Знаешь, Форк, — я убирал бумаги, — за семь лет ты второй, кого мне жалко отпускать.

— Кто первый?

— Первый тоже спрашивал много. — Он улыбнулся шире. — Хорошего механика видно по вопросам. Великого по тому, когда он перестаёт их задавать.

— Я не перестал. Я сменил адресата.

— Это и есть «перестал». — Легко. — С точки зрения борта.

Я стоял напротив него и видел всю машину целиком, до последнего валика. Полгода назад этот человек пожал мне руку на долю секунды дольше формального, и я записал это в детали. Теперь я знал, что это была не деталь, а операция. Обаяние работало от трапа до трапа, на приёме и на выдаче, без выходных, и сейчас оно исполняло своё последнее назначение по мне: человек, ушедший с деньгами, чистыми бумагами и рукопожатием, молчит надёжнее запуганного. Запуганный носит в себе обиду, а обида ищет окошко, куда бы себя подать. Рассчитанный по-хорошему носит в себе неловкость, а неловкость молчит бесплатно. Меня выписывали из таблицы тем же почерком, каким вписывали. Красиво, вовремя и с улыбкой. Я смотрел на это, как смотрят на чужой, хорошо поставленный техпроцесс: с профессиональным уважением и без желания работать в этом цеху.

— Ну. — И протянул руку.

Рука как рука. Сухая, сильная, с настоящими мозолями в правильных местах, единственная безусловно честная часть этого человека. Я пожал. Брезговать руками не моя роскошь: я ими работаю. К тому же перчаток на моей совести это всё равно бы не заменило. Совесть у механика ходит без перчаток, иначе теряет чувствительность.

— Удачи, Форк. Если надумаешь обратно, четвёртая каюта не самая плохая на этом рынке.

— Не надумаю.

— Знаю. — Без огорчения. — Потому и предлагаю, Форк: мне оно ничего не стоит.

— Один вопрос. — Я имел теперь право на роскошь: спрашивать без последствий. — Новый механик когда приступает?

— Завтра. — Сразу и легко, как отвечает человек, у которого всё давно посчитано. — Хороший парень. С рекомендациями.

— Передай ему, что журнал я заполнил полностью. Все графы. Включая необязательные.

— Видел. — На долю секунды сквозь улыбку глянуло что-то настоящее, из служебной смены его лица. — Щедро с твоей стороны, Форк.

— Это не щедрость. Это гигиена. Машина не должна отвечать за то, как ведутся её бумаги.

— Вот за это тебя и жалко отпускать. — Улыбка вернулась в штат. — Люди, которые не путают щедрость с гигиеной, на этом рынке дефицит. Их быстро разбирают.

Ответ стоял в сорока метрах над грузовым потоком и смотрел на нас, но это выяснилось позже.

Это было последнее, что я от него услышал, и, надо отдать ему должное, он и на прощание остался собой: выдал мне формулу со склада своей бухгалтерии, бесплатно, как выдают уходящему ветошь. Я даже не исключаю, что это был подарок. У таких людей не поймёшь, где кончается расчёт и начинается щедрость, потому что у них это один и тот же орган.

Вниз по трапу я шёл с отцовским ящиком на плече, ящиком Ярне в руке и со странным ощущением в спине. Спина ждала оклика. Не окрика, а именно оклика, вот этого «да, кстати, Форк», после которого выясняется, что просто так отсюда не уходят. Оклика не было. Внизу, на причале, я поставил ящики, обернулся и посмотрел на «Ласку» снаружи, в первый раз за полгода и в последний раз вообще.

Со стороны она выглядела приличным бортом. Курьер малой серии, ухоженный, ладный, с чистой маркировкой и вежливым конусом носа. Я знал в этом корпусе каждый лишний шпангоут, каждый форсированный клапан и каждую тонну невписанного монтажа, и всё равно она выглядела приличным бортом. Так и работает. Я перестал искать в этом мораль ещё месяц назад: мораль в оптику не встраивается, её носят отдельно, как кабель под курткой.

У соседнего пирса разгружался кто-то мелкий, и дальше по причалу шла обычная утренняя жизнь узла: торг цифрами на планшетах, тележки, крики наводчиков и поверх всего трель свиста с диспетчерской, разгонявшая зазевавшихся точнее любой ругани. Никому не было дела до человека с ящиком. Человек с ящиком здесь профессия сезонная, как перелётная птица, только без стаи. Два моих борта носили птичьи имена, третий носил звериное, и, стоя на причале, я прикинул, что по местной классификации прохожу сейчас как «отлётный»: снялся с кормного места по собственной дури. Классификация меня устраивала. Кормные места я на этой окраине изучил достаточно, чтобы предпочесть перелёт.

Узел провожал меня тем же, чем встречал, и я по дороге принял у него весь комплект, как принимают борт. Молчаливый торг цифрами на планшетах у третьего пирса: двое стояли лицом к лицу и по очереди тыкали в экран, не произнося ни слова, и по наклону спин было видно, что торг вошёл в среднюю, самую сладкую фазу. Мальчишка с лотком пломб «под заказ» сместился за полгода на два пирса ближе к пассажирскому терминалу: рынок растёт, точка следует за спросом.

Я остановился у лотка, чего полгода назад не сделал. Мальчишка узнал меня раньше, чем я его: «дядя» в его исполнении прозвучало как «постоянный клиент», и он уже тянул из-под прилавка образцы, пломбы с рисунком под любой борт, какой назовёшь, и назвал первым «Ласку», потому что по ящику на плече и по пирсу, с которого я шёл, вычислить борт было делом двух секунд. Я сказал, что рисунка не надо. Что мне нужна пломба без рисунка. Чистая.

Мальчишка посмотрел на меня, как смотрят на человека, который просит воду без воды.

— Таких не бывает. Чистую все хотят. Никто не делает. На чистую один спрос, и тот не платит.

Я спросил, что значит «один». Он ответил, что чистую спрашивают только те, кто собирается ставить её сам, а такие на этом узле не задерживаются и не возвращаются, и потому заготовок он не держит. Потом подумал, полез под прилавок глубже и вынул одну. Болванку. Заготовку под рисунок, на которую рисунок ещё не нанесли, тусклую, с номером, который ничего не значил, потому что номер ставят после. Я купил её за мелочь, за ту, что оставалась в кармане с утра, и мальчишка взял мелочь как человек, который продал то, чему не знал цены, и не уверен, что не продешевил.

Пломбу я положил в ящик, к щупу. Первый предмет с этого узла, у которого не было биографии: ни борта, ни рисунка, ни бумаги, которая её догонит. Пустая, с номером, который никто не читает. Я нёс её вниз по причалу и думал, что за полгода это была единственная покупка здесь, за которую я не заплатил молчанием.

Приёмщик на перевалке всё так же не смотрел в лица. Продавец герметика у своего прилавка опознал меня по ящику раньше, чем по лицу, кивнул на рюкзак и спросил одним словом, уезжаю ли. Я сказал «или как». Он кивнул с уважением к формулировке и назвал вслед, уже в спину, цену на герметик, сразу третью, для своих. Я не обернулся, и он не ждал: совет он мне выдал ещё тогда, у жаровни, и совет этот, как выяснилось, был единственным, который на этом узле исполнили до конца. Прейскурант молчания висел над всем этим хозяйством незримо и прочно, как силовой каркас, и я, проходя, впервые подумал о нём без злости.

53
{"b":"982730","o":1}