Трап, к слову, был седьмым в моей жизни, если считать по-крупному, но пересчитывать трапы дважды за месяц я не стал.
На борту меня встретили так, как меня не встречали никогда.
Человек лет сорока пяти, сухой, лёгкий, в куртке без нашивок, обернулся от грузовой ведомости, увидел меня и пошёл навстречу первым, и лицо у него при этом сделалось такое, будто он ждал меня отдельно от всех дел, а дела просто коротали с ним время до моего прихода.
— Форк. — Он не заглядывал ни в какой список. — Роджер Форк. Наконец-то. Я Лоран, капитан этого недоразумения с хорошими двигателями.
Рукопожатие у него было тёплое, сухое и точно отмеренное: на полсекунды дольше формального, на полсекунды короче навязчивого.
— Наш новый маг по железу. — Это ушло куда-то в пространство грузовой палубы, и пространство, как я заметил, прислушалось. — Маги у меня приживаются. Фокусники нет. Разницу выясним по ходу дела, но по рукам я уже вижу, что маг.
Я приготовился к процедуре. К любой. Везде, где я служил, была процедура: присяга, роспись в журнале, смотр рук. Различалась только толщина. Я стоял и ждал, какой толщины она здесь.
Её здесь не было никакой.
Лоран повёл рукой в сторону кормы, сказал «машинное твоё, каюта четвёртая, обедаем кто когда» и вернулся к ведомости, и я остался стоять с готовностью к процедуре наперевес, как человек, который разбежался толкать дверь, а дверь оказалась нарисованной. Ни развода, ни планёрки, ни актов приёмки. Я спросил про распорядок. Лоран посмотрел на меня с интересом.
— Распорядок. — Он попробовал слово на зуб, с удовольствием. — Есть настроение капитана. Расписание из одного пункта. Пункт сегодня хороший, пользуйся.
Экипаж мне представили на ходу, вполоборота, между двумя строками ведомости.
Суперкарго звали Дага. Он стоял у штабеля, считал места и на слове «наш новый механик» поднял на меня глаза ровно на столько времени, сколько нужно, чтобы пересчитать. Меня в жизни оценивали по-разному: приёмная комиссия, особый отдел, бригада, дознаватель. У всех в глазах была какая-то графа. У этого взгляда была графа «цена» и не было графы «здравствуйте». Он кивнул и вернулся к местам, и я понял, что учтён, оприходован и поставлен на баланс, всё за две секунды и без единого слова.
Пилота звали Керро. Он сидел в рубке над картами, на приветствие кивнул, не отрываясь, и кивок у него был профессиональный: ровно один градус наклона, ноль расхода лишней энергии. Руки его лежали на планшете так, как лежат хорошие руки, это я увидел даже со спины.
Матроса звали Костыль, и это была первая кличка на борту, потому что Лоран, Дага и Керро шли по именам, а этот по кличке, и разницу мне никто не объяснил. Костыль был широкий, шумный, с лицом человека, который всем доволен и это подозрительно. Он поздоровался, ушёл с ящиком, через минуту вернулся без ящика и поздоровался ещё раз.
— Здорово. И ещё раз здорово. На всякий случай: вдруг у тебя два настроения.
Я ответил, что настроение у меня одно, но запасное имеется. Костыль посмотрел на меня с уважением человека, у которого запасного нет и он об этом жалеет.
Каюта четвёртая оказалась койкой-шкафом, размером с половину моей стажёрской, и я бы не отметил её ничем, если бы не одна деталь комплектации. На ящике под койкой висел замок. Не следы замка, не проушины, а замок, латунный, судовой, вставленный в проушины заботливой рукой и оставленный открытым, как оставляют новому жильцу полотенце. Замок в комплекте. Замок в комплекте говорит о доме больше, чем койка. На «Дятле» я за полгода не запер ни одного ящика, и не потому, что было нечего, а потому что было незачем.
Ключ я положил в карман.
Рюкзак я разбирать не стал, ящики принайтовал, а питбой достал и включил в штатном порядке, потому что напарнице после восьми суток дороги полагалась сводка, а мне полагалось её мнение, хотя в ведомостях эта строка не значилась.
Мири новостей накопила немного и выдала их в своём формате, в журнале, новым разделом. Раздел «Следующее судно» кончился, не начавшись: первую страницу, ту самую, чистую, лучшее из состояний страницы, она закрыла и открыла новую, с заголовком по всей форме.
«Наниматель: „Ласка“. Не птица. Орнитология молчала не зря. Приступаю к наблюдению за млекопитающими».
Я прочитал это дважды и второй раз не по необходимости. Год с лишним её орнитология молчала: «Пеликан», «Дятел», вся моя трудовая книжка летала и каркала, и Мири однажды заметила, что подбор птиц по нарастающей трудолюбивости намёк, а на что намёк, знает только отдел кадров мироздания. «Ласка» в эту линейку не встала. Ласка зверь мелкий, быстрый, ходит по чужим норам и на птиц, между прочим, охотится. Я не стал сообщать это Мири. По моим наблюдениям, она это уже знала, и заголовок у раздела был именно поэтому такой довольный.
Обход борта Лоран предложил сам, после обеда, который я съел в каюте, потому что камбуз в обеденный час стоял пустой.
Камбуз был хороший, лучше дятловского по оснащению: подогреватель на шесть гнёзд, холодильный шкаф с шестью отделениями, и на каждом отделении, вот это я отметил, была своя наклейка с номером. Шесть отделений, четыре человека экипажа плюс я, и одно сверх счёта. Персональные отделения в холодильнике я до сих пор видел только в академическом общежитии на первом курсе, и там их отменили к третьему месяцу за ненадобностью: еда всё равно стала общая, потому что люди стали общие. Здесь нумерация держалась, наклейки были потёртые, старые, режим устоявшийся. Стол стоял посередине, большой, на шестерых, чистый той особой чистотой, которая бывает у мебели, а не у учреждений. За этим столом не ели. Об него не облокачивались. Стол здесь был предмет, а не место.
И вот на обходе я увидел вторую сторону капитана, и эта сторона мне честно понравилась.
Лоран знал своё железо. Не как владелец, у владельцев знание бумажное, по актам. Он знал его руками: показывая мне машинное, он положил ладонь на кожух второго контура точно туда, где у этой серии греется фланец, и сказал «вот здесь она у меня капризничает после долгого хода, посмотришь». Термин «капризничает» был не инженерный, но место было верное. Бывший пилот, понял я. Руки настоящие. Позёр с такими подробностями не справился бы, позёры кладут ладонь в центр кожуха, где ничего не греется, зато красиво.
Машинное мне понравилось и не понравилось одновременно. Первый взгляд такой. Главный контур: маршевая пара малой серии, форсированная против паспорта, я это увидел по перепускным клапанам, они стояли следующего типоразмера, так делают, когда снимают с машины больше, чем ей записано в метрике. Вспомогательные: честные, ухоженные, без фокусов. Резервирование: вот тут я остановился и постоял. Резервных линий было больше, чем положено курьеру. Дублированный маневровый контур, дублированная гидравлика грузовой аппарели, второй преобразователь там, где вся серия живёт с одним. Курьеру такое избыточно, курьер машина дешёвого риска. Так резервируют борт, которому нельзя вставать. Не «нежелательно», а нельзя, и разницу между этими словами машина знала лучше меня.
И расходники. Я открыл шкаф расходников, спросив разрешения кивком, и увидел запас не на рейс, а на осаду: фильтры, прокладки, ремкомплекты в три слоя, всё свежее, всё без единой описи на дверце. На «Дятле» на дверце шкафа висела ведомость, и кладовщик снимал бы с меня стружку за каждую позицию, взятую мимо строки. Здесь бери что хочешь и сколько хочешь, никто не спросит.
Пока, на обходе, я отметил и второе главное: за машиной ходили. Долго и с умом. Человек, который ходил, знал своё дело, и почерк его я увидел в первые же десять минут, аккуратные бирки, грамотная укладка жгутов, запасовка по уму. Человека при этом на борту не было, и спрашивать, куда деваются с ухоженной машины люди с такими руками, я в первый день не стал. Вопрос лёг в голову под номером два, рядом с прикушенной нотой.
Легенду о себе Лоран выдал мне на обходе первой порцией, не дожидаясь запроса, и это тоже была правильная техника: на вопросы отвечают, а нерассказанное рассказывают.