Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Сутки прошли. Начались вторые, и шли они до ночи так ровно, что ровность сама стала раздражителем: я ловил себя на том, что жду. Не боюсь, а именно жду, как ждут поезда по расписанию, которое сам же и составил. Худший режим для механика. В нём притупляется всё, кроме того единственного, что притупляться не должно. Я боролся с ним по-целински, работой: перепроверил карту циклов, обновил у Мири пороги по вибрационному каналу, дважды прогнал в голове порядок действий на случай просадки, от первого движения руки до последнего. Порядок был короткий и упирался в чужой замок на шинном шкафу, о чём я знал заранее и что прогонял всё равно.

Вечером вторых суток я сделал последний обход по своему листу и на строке «корма» задержался дольше регламента. Переборка была тёплая, ровно, с обычным своим дежурным дыханием, и за ней, в четырёх тоннах чужого монтажа, шли девятнадцать холодных снов, если то, что там шло, называется сном, я не знаю и узнавать не хочу. Я стоял, держал ладонь на металле и проводил ревизию того, что сделано, потому что перед тяжёлой ночью механик обязан знать своё хозяйство. Сделано было: расчёт, точный и публичный. Доклад, до, а не после, по всем правилам обеих моих школ. Предложение с решением, отвергнутое мотивированно. Контур контроля, поставленный и обжитый, с картой циклов и поправками Мири. Десять секунд, отбытые без пропусков. Негусто против графика, я понимал. Но это был весь инвентарь, который мне оставили, и он был исправен, и содержался в порядке, и если от механика в эту ночь что-нибудь будет зависеть, то зависеть оно будет вот от этого короткого списка и от двух рук. Руки я, уходя, вытер насухо. Примета старой школы: к тяжёлой работе приходят с сухими руками.

Спать я не ложился. Прилёг на два часа по арифметике усталости, не раздеваясь, и не спал, а провёл эти два часа в том пограничном состоянии, где голова гоняет по кругу одни и те же контуры. Крутилось, помню, дурацкое: как назывался бы этот рейс в судовом журнале, если бы судовые журналы писали правду. Рейс специального назначения. Перевозка грузомест. Девятнадцать единиц, температурный режим, особые отметки: одна единица повернулась на свет. Особых отметок в настоящих ведомостях не будет, я знал. В настоящих ведомостях всё уже стояло ровно, Дага снял показания в двадцать два ноль-ноль, торцевые панели штатно, подпись. Самая документированная ночь моей жизни не оставит в документах ничего. Всё, что она оставит, она оставит во мне, и я уже догадывался, по весу, с каким ложились туда последние сутки, что места там осталось меньше, чем было.

Манёвр коррекции стоял в маршрутном листе на четыре двадцать по судовому. Я знал это заранее и к четырём был на месте, у кожуха, ладонь на площадке, ухо на площадке, Мири на вибрационном. Керро начал манёвр секунда в секунду, маневровая группа взяла нагрузку, просадка пошла по борту штатная, я слышал её всем корпусом, и шина под моей ладонью потянула пик.

И за мгновение до того, как приборам стало бы что показывать, если бы им было куда показывать, под рукой, в латуни, знакомое: тон шины пошёл вниз. На полтона. Шины не жалуются. Они меняют голос.

Я ещё успел подумать, что ненавижу свой слух.

Глава 16

Отказ

Тон упал на полтона, и я уже бежал.

Это неправда, что человек сначала понимает, а потом действует. Понимал я на бегу, частями, как читают документ, который выхватывают из огня: шина просела, компрессорные циклы совпали, просадка вышла за штатную, автоматика начала сбрасывать второстепенных потребителей по списку, которого никто не проверял на совпадение со словом «второстепенный». Всё это я рассказал сам себе двое суток назад, вслух, при свидетелях, в предстартовом совещании, пункт за пунктом. Теперь борт зачитывал мой доклад обратно. С выражением.

Ошибка пришла по расписанию. Я сам его составил.

В машинном было ровно то, что я ждал, и от этого не легче, а хуже: когда прогноз сбывается, сбывшееся не перестаёт гореть. Маршевая пара выла на манёвре, забирая своё, шина держала маршевую, потому что так собран борт, а всё, что висело на шине рядом, начало проседать волной, от носа к корме. Волна шла к переборке двадцать два. За переборкой стояли девятнадцать серых контейнеров, и у каждого из них кабель питания уходил в небазовую шину через обход, мимо штатных датчиков, чтобы борт снаружи выглядел скучным.

Скучным он больше не выглядел.

Наушник ожил раньше, чем я добежал до щита.

— Просадка на кормовом сегменте. Циклы компрессоров совпали. До срабатывания защиты термостатов от сорока до пятидесяти секунд. Считаю вслух по десять.

Мири засекла биение в четверть герца ещё на перегоне и дежурила по моему контуру без разрешения. Эти секунды форы были её. Полсекунды мои, остальные её. Мы шли ноздря в ноздрю с каскадом, и я не знал, кто впереди.

— Капитан, механик, — сказал я в общий канал, уже открывая щит. — Отказ шины питания груза. Перебрасываю вручную на резерв. Резерв мал. Нужен сброс манёвра.

Ответ пришёл через секунду, ровный, как строка ведомости.

— Керро, гаси манёвр по возможности. Форк, работай. Дага, к грузовому посту. Костыль, к механику, руки.

Ни одного лишнего слова. Ни одной лишней доли секунды. Распоряжения встали в воздух, как хорошо пригнанные детали, и каждый пошёл в свой паз.

Переброс питания вручную выглядит так: ты знаешь борт лучше его чертежей, потому что чертежей нет, а есть твои схемы в рабочей тетради, снятые за полгода руками. Ты знаешь, что резервная ветка возьмёт треть, не больше, что дублирующий преобразователь легально не существует и потому не связан с защитами, что краники второй биографии позволяют запитать кормовой сегмент в обход просевшего плеча, если пожертвовать всем, что не термостаты. Я жертвовал. Освещение кормы, циркуляция воздуха жилой палубы, подогрев воды, половина маневровых кормовой группы. Я резал потребителей, как режут такелаж при пожаре, не глядя, что чьё.

— Тридцать, — сказала Мири.

Костыль возник рядом без звука. Я не слышал, как он пришёл, я услышал, что кабель, который я собирался тащить сам, уже пополз по палубе в нужную сторону. Тяжёлый силовой хлыст, сорок метров, из аварийного комплекта, который я сам укомплектовал во вторую неделю и который Дага тогда провёл по ведомости со скрипом. Костыль тащил его молча, быстро, точно, разложил бухту так, чтобы не пережать на комингсе, и встал у разъёма раньше, чем я подал команду.

— Двадцать.

Резервная ветка взяла нагрузку, просела, выровнялась. Треть. Я говорил: треть. Термостаты кормы получили питание, но не все. Дальняя группа, за вторым шпангоутом «лишнего» объёма, сидела на участке, куда мой обход не доставал: чужой монтаж, чужой замок не судового стандарта, отдельный контур, к которому меня не подпускали всю стоянку у верфи. Допуск, расширенный во все стороны, кроме внутрь.

— Капитан, — сказал я. — Дальняя группа груза без питания. Доступ закрыт. Вскрываю аварийным.

Пауза была короче вдоха.

— Вскрывай.

Топор аварийного доступа висит у каждой герметичной двери, на пломбе, и пломба та проходит по листу допуска, где стоит подпись механика. Моя подпись. Я сорвал пломбу, которую сам же и опечатывал, и подумал коротко, без слов, одним толчком: допуск кончился, начались люди. Чужой замок не судового стандарта держался на двери честно, на совесть, у страшного была квалификация. Дверь держалась хуже замка. Я бил в петли.

Борт качнуло: Керро гасил манёвр. Гасить манёвр коррекции на середине импульса нельзя, это знает любой пилот, поэтому он его не гасил, он его перекладывал, размазывая импульс на плоскость, где просадка по питанию была не смертельна, и компенсируя увод той половиной кормовых маневровых, которую я ему оставил. Я слышал это руками через палубу: борт шёл, как человек с подвёрнутой ногой, которого ведёт под локоть кто-то очень сильный и очень спокойный. Виртуозная работа. На неё некому было смотреть, и она от этого не стала хуже.

42
{"b":"982730","o":1}