Топор аварийного доступа не то, что о нём думают. Это не оружие и не символ. Это инструмент с рукояткой из диэлектрика, с бойком на обухе и с лезвием, заточенным под пластик и лёгкий сплав, и висит он на каждом борту по регистровым правилам, и на большинстве бортов ржавеет всю свою жизнь на кронштейне, ни разу не тронутый. Я снимал его с кронштейна дважды в жизни: один раз в Академии на зачёте и один раз теперь. На зачёте норматив был двенадцать секунд до первого удара. Я уложился тогда в девять. Теперь я не засекал.
Пломба на кронштейне лопнула под пальцами, как ей и положено, с одного движения. Лист допуска, по которому она числилась, я заполнял сам, в третью неделю, своим почерком, и в графе «ответственный за сохранность средств аварийного доступа» стояла моя фамилия. Выходило, что я вскрывал имущество, вверенное мне же, и по всем правилам должен был потом составить об этом акт. Я его потом составил. Это самый короткий акт в моей биографии и единственный, который я писал с ненавистью к бумаге как к явлению.
Дверь поддалась на четвёртом ударе.
За дверью был холод, иней и два ряда серых контейнеров, и часть индикаторов на торцах горела зелёным, а часть уже нет.
Холод в запретном объёме был не морозильный, а точный: столько-то градусов, сколько положено процессу, который здесь термостатировали. Иней лежал на рёбрах контейнеров ровным слоем, как лежит пыль в помещении, куда давно не заходят, только этот слой наращивали, а не забывали. Между рядами оставался проход в ширину плеч. Чужой монтаж был сделан на совесть: кабельные трассы уложены в лотки, лотки закреплены с шагом по норме, маркировка своя, не судовая, цифробуквенная, без единого слова. Я читал эту маркировку на бегу, как читают чужой почерк: смысла не понимаю, систему вижу. Система была. По системе выходило, что дальняя группа запитана последней и от самого слабого плеча, и я успел подумать, что тот, кто проектировал этот монтаж, распределял риск не поровну, а по какой-то своей таблице, и в таблице той у мест был порядок. Кто-то заранее решил, какие четыре окажутся дальними. Эту мысль я тогда отложил, потому что она мешала рукам, а руки были нужны. Она дождалась меня позже, ночью, и с тех пор приходит по расписанию.
Дальше я работал, и работу эту я помню всю, каждый разъём, и пересказывать её здесь буду коротко, потому что длинно её пересказывает моя память сама, без запроса, обычно между тремя и четырьмя часами борт-ночи. Кабель Костыля дошёл до дальней группы. Разъёмы чужого монтажа не подходили к нашим, и я резал, зачищал и сращивал напрямую, на скрутки, замотанные так, как не учат нигде, кроме мест, где нет времени. Мири вела счёт циклов по каждому термостату отдельно, голосом, ровно, без единой оценки, только цифры и адреса. Я переключал по её списку, от худшего к лучшему. Пятый. Девятый. Второй. Одиннадцатый.
Один раз в списке случилось переключение, которого я не командовал. Ветка, до которой я не успевал, ушла с просевшего плеча сама: перекрытие прошло по силовой автоматике, которой борт не имел, а Мири имела. Она действовала в рамках пункта, подписанного голосом полтора месяца назад: если меня нет, решает она. Меня не было в той ветке. Она решила. Решение было правильное, и я узнал о нём из строки счёта, где адрес просто сменил статус, без комментария. Комментария не было и после. Есть работа, которую делают, не оборачиваясь за подтверждением, и я впервые видел, чтобы так работал не человек.
Дага появлялся на границе зрения дважды. Оба раза он делал ровно то, что положено по ведомости грузового поста: снимал показания торцевых панелей, фиксировал время, вносил в планшет. Когда я рявкнул ему подержать хлыст, он не двинулся, пока не договорил в планшет строку. Человек-прейскурант в аварии оказался человеком-прейскурантом. Хлыст подержал Костыль, успевший к тому времени дважды обжечь ладони о клеммы и ни разу об этом не сообщить.
Лоран за эти часы прошёл через корму трижды. Он не мешал. Он вообще не делал ничего из того, что делают плохие капитаны в аварии: не стоял над душой, не требовал сроков, не спрашивал «ну что». Он смотрел на картину целиком, забирал у неё решения, которые были капитанскими, и принимал их сразу: сброс хода до минимального устойчивого, изменение точки маршрута на запасную, запрет любых передач в эфир, вода и питание аварийной партии через Костыля. Каждое решение было точным. Я ловил себя на том, что мне легче работать, когда он рядом, и это было самое страшное из всего, что я узнал за ту вахту. Он умел. Умеющий вёз.
— Восьмой держит цикл, — говорила Мири. — Четырнадцатый держит цикл. Третий: питание подано, цикл не восстановился. Наблюдаю.
Про третий я уже понимал. Про третий, и про шестой, и про два номера из дальней группы, которые получили питание позже всех, потому что дверь держалась хуже замка, но всё-таки держалась. Термостат не чайник. У процесса, который он ведёт, есть коридор, и у коридора есть стены, и когда цикл выходит за стену, подача питания больше не аргумент. Индикация на торце меняет зелёный на серый и больше не меняется. Никакого звука. Ничего. Серый цвет, и всё.
Я переключил все, до которых дотягивались руки, кабель и схема борта. Пятнадцать контейнеров держали цикл. Четыре не открылись бы уже никогда, и слово «открыться» здесь моё, не техническое: техническим языком это называлось «невосстановимое нарушение режима», и в такой формулировке было всё, за что я не люблю язык, придуманный в обход штатных датчиков.
Успеть переключить все. Успел пятнадцать.
Девятнадцать минус четыре. Я механик. Я всю жизнь за то, чтобы арифметика не имела запаха.
Сколько всё это длилось, я узнал позже из журнала: от падения тона до восстановления питания по последнему адресу прошёл час сорок одна минута. Изнутри это время не имело длины. Внутри аварии время устроено иначе: оно состоит не из минут, а из операций, и считается операциями. Сорок метров хлыста. Одиннадцать скруток. Четыре удара в петли. Шестьдесят восемь переключений по списку Мири, от худшего к лучшему. Одно переключение не моё. Список операций я могу восстановить весь, в порядке исполнения, и не могу восстановить ни одной собственной мысли за этот час сорок одну, потому что мыслей не было. Было ухо, были руки и был счёт. Я много лет считал, что это и есть я в лучшем виде. В ту вахту лучший вид впервые не совпал с достаточным.
Запахи в корме стояли слоями и расходились потом ещё двое суток: перегретая изоляция от просевшего плеча, палёный флюс от моих скруток, и поверх всего тонкий, химически чистый, ни на что не похожий запах криогаза из линий дальней группы, где при просадке стравило предохранительные клапаны. Криогаз не пахнет, так пишут в справочниках. В справочниках не пишут, что не пахнет он по-особенному: нос ищет запах, не находит и запоминает само отсутствие, как запоминают паузу в разговоре. Я теперь знаю эту паузу из тысячи.
Потом стало тихо.
Тишина после аварии особенная: борт остывал и щёлкал, металл отдавал набранное, и щелчки я считал. Надо было что-то считать. Керро вывел борт на ровный ход, маршевая пара пела штатно, резервная ветка держала свою треть и ещё немного сверху, скрутки мои держали, я проверял их каждый час, хотя знал, что держат. Руки просили работы, и я им её выдавал, потому что понимал, что будет, когда закончится.
У четырёх контейнеров не было имён. Была нумерация. Я запомнил номера. Больше у меня о них ничего нет.
Лицо, которое я видел на погрузке в протаявшем окошке, повернувшееся на съехавший луч, я не стал искать среди номеров. Не потому, что не мог сопоставить ряд и место: мог, память у меня такая, она хранит и то, о чём не просили. Я не стал.
Ужина в тот вечер не было ни у кого, и не потому, что кусок не лез: кусок у работавших людей лезет, тело своей арифметики не стесняется. Просто никто не пошёл на камбуз. Я разогрел себе банку прямо в машинном, на кожухе преобразователя, старым целинским способом, и съел, не отходя от щита, и это была первая еда на этом борту, вкус которой я не запомнил вообще. Стол на камбузе, который я чинил и за которым мы сидели втроём в другую, спокойную жизнь, стоял пустой. Я знал это, не заходя. Некоторые вещи знаешь через две переборки.