Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Костылю я замазал ладони гелем из аптечки. Он сидел на бухте кабеля, смотрел на свои руки и молчал, и молчание у него было новое, я такого не слышал: не тихое настроение и не слишком весёлое, а третье. Я не стал подбирать ему название. Керро один раз прошёл через корму, посмотрел на серые торцы столько, сколько смотрят, когда считают, и ушёл, не сказав ничего. Спина у него была прямее обычного. Дага закончил ведомость. Про Дагу мне сказать нечего.

Горячей воды на борту в те сутки не было: подогрев я срезал первым, вместе с циркуляцией жилой палубы, и назад не вернул, потому что резервная ветка держала треть и лишнего на ней не было. Экипаж мылся холодной. Никто не сказал ни слова, и это было правильно: на борту, который вёз то, что вёз, холодная вода лишением не считалась.

Костыль нашёл выход, и выход был мой. Я увидел это с порога машинного в ту же ночь, часом раньше обхода: он сидел на корточках у кожуха преобразователя, там, где я грел банку, и грел банку. Большую, из-под смазки, вымытую, с водой, тем самым способом, на кожухе, который отдаёт столько, сколько нужно, чтобы вода стала тёплой, но не горячей. Ладони у него были перемотаны, и банку он держал через ветошь. Дождался, пока вода возьмёт тепло, снял и понёс. Не к себе. Я пошёл следом, потому что коридор был мой и потому что хотел видеть. Он поставил банку у двери Керро, на палубу, без стука, и ушёл. Через полчаса я увидел вторую банку у складской двери закутка, где теперь жил Дага. К своей двери он не поставил ничего.

На третьей банке он меня заметил. Посмотрел, не разгибаясь, с кожуха, и сказал:

— Твой способ. Не считается.

Один переворот, и тот не про цену. Я ответил, что способ не мой, целинский, и что за него не берут. Костыль сказал: вот и я не беру. И понёс третью банку туда, где, как я понял по направлению, жил Лоран. Я вернулся в машинное и посмотрел на кожух. Преобразователь отдавал тепло, как отдавал всегда, и за эту ночь на нём согрели три банки воды для трёх человек, которые ели врозь чаще, чем вместе, и согрел их тот, у кого на борту был талант отдыхать внутри работы и у кого теперь, после аварии, появилась работа, которую не выдавали нарядом. Воду под дверью у Керро я утром не нашёл. Нашёл пустую банку, поставленную на то же место, вверх дном, как ставят, когда вернули.

Ночью после аварии я сделал обход. Не по регламенту, регламентный был закрыт часом раньше, а второй, лишний, который делают руки, когда голове нельзя оставаться без наряда. Борт шёл ровно. Резервная ветка держала. Маршевая пела в своей ноте. Пятнадцать зелёных индикаторов горели за вскрытой дверью, и дверь я прикрыл на времянку из стяжек, потому что чужой замок после топора не подлежал восстановлению, а свой ставить на чужое я не стал. У кормовой переборки я остановился, положил ладонь на металл и держал свои десять секунд, только теперь их было не десять. Тепло за переборкой было прежнее, ровное, дежурное, тепло систем, которые ждут. Систем стало на четыре меньше, а тепло не изменилось. Термостатирование считает по объёму, не по содержимому. Я убрал руку и пошёл дальше, и в коридоре поймал себя на том, что иду тише обычного, как ходят по жилой палубе ночью, когда за дверями спят.

Мири молчала правильно. Она умеет молчать так, что тишина в наушнике отличается от выключенного наушника, и в ту ночь она держала именно эту тишину, часами, ровно, и один раз, ближе к утру, сказала только:

— Скрутки в дальней группе рекомендую продублировать до сдачи. Список подготовлен.

Я продублировал. Список был хороший.

Про её самостоятельное перекрытие мы не говорили. Ни в ту ночь, ни после. Полтора месяца назад я подписал голосом пункт, по которому она решает, когда меня нет, и в тот час сорок одну пункт сработал ровно один раз, там, где должен был, так, как должен был. Разбирать сработавшую защиту на благодарности всё равно что разбирать её на запчасти: работала, не трогай. Мы оба это понимали одинаково.

Костыль на вторые сутки перегона пришёл в машинное с перемотанными ладонями и молча встал к верстаку. Наряда у него не было. Я выдал ему перебирать аварийный комплект: перемотать хлыст, доукомплектовать расходники, проверить пломбы на том, что осталось опломбированным. Работа была на час, он делал её четыре, тщательно, как делают, когда работа нужнее результата. Уходя, он задержался у двери и сказал, не оборачиваясь:

— Хороший кабель. Тяжёлый только.

Это всё, что на этом борту было сказано вслух о той вахте до самого терминала. Я ответил, что кабель казённый. Больше мы к теме не возвращались.

Тетрадь я в ту ночь открыл и закрыл. Не потому, что нечего было записать: записывать было столько, что не помещалось в формат, а формат у тетради жёсткий, она берёт дефекты, происхождение и способ устранения, и по всем трём графам у меня выходили ответы, которые тетради не предъявляют. Дефект: люди. Происхождение: посчитано и подписано. Способ устранения: неизвестен исполнителю. Я закрыл тетрадь, положил на неё ладонь, как кладут на кожух работающего механизма, и посидел так. Тетрадь была тёплая от моей же руки.

Сдавали мы через сутки с небольшим. Место сдачи: описывать нечего, и это описание точное. Глухой терминал: причальный рукав без табличек, освещение ровно такое, чтобы работать, ни одного окна, за которым угадывалась бы контора, и люди, которых я не запомнил лицами, потому что лица у них были устроены так, чтобы не запоминаться. Их было восемь. Они пришли со своим оборудованием, со своими тележками под контейнерный габарит и со своим порядком, и порядок был хороший, я оцениваю порядок автоматически, эту функцию во мне не выключить.

Пятнадцать контейнеров с зелёной индикацией они приняли быстро, по одному, с проверкой цикла на своём приборе и отметкой в своём планшете. Принимали, как принимают груз. Я уже знал, что это не метафора, а тариф.

Четыре серых они приняли тоже. Тем же прибором, с той же отметкой, той же скоростью. Разница была одна: серые повезли не к рукаву, а к другому проёму, дальнему, и у проёма не было освещения. Я смотрел, пока их не увезли. Десять секунд на каждый. Сорок секунд. Личный регламент, заведённый на мёртвом борте, пригодился, и я предпочёл бы, чтобы не пригождался.

Пока шла приёмка, я стоял у своего конца рукава, потому что питание контейнеров до момента передачи оставалось на борту, на моих скрутках, и переброс на причальную сеть надо было вести по одному, вслед тележкам. Это была последняя работа рейса, и я сделал её так же, как первую: по списку, от худшего к лучшему. Один из восьмерых, старший у них, наверное, хотя знаков различия там не носили, посмотрел на мои скрутки в дальней группе. Посмотрел так, как смотрит специалист: две секунды на исполнение, секунда на вывод. Потом посмотрел на меня. Ничего не сказал, ничего не записал, повернулся и ушёл к своим тележкам. Я не знаю, что стояло в его выводе. Знаю, что скрутки держали час сорок одну плюс сорок часов перегона и отдали питание по всем пятнадцати адресам без единого сбоя. Если в его таблице была строка про руки, она сошлась. Про остальные строки я стараюсь не думать, и у меня не получается.

Никто из восьмерых не задал ни одного вопроса. Ни нам, ни друг другу. Подпись с нашей стороны ставил Дага, и я не смотрел, в какой графе.

Пятнадцать. Я держался за это число все сорок часов перегона и держусь до сих пор. Пятнадцать индикаторов горели зелёным, пятнадцать циклов шли в коридоре, пятнадцать раз чужой прибор на причале мигнул подтверждением, и куда их повезли дальше и что у них впереди, я не знаю, и знаю, что ничего хорошего, и знаю, что живое впереди лучше неживого, и на этом моя арифметика заканчивается. Механику положено сдавать работу с итогом. Итог у меня был такой: я успел пятнадцать. Все, кто считает, что это итог со знаком, пусть сначала постоят час сорок одну там, где стоял я.

Когда рукав отстыковали, я стоял у малого шлюза, потому что должен был стоять кто-то из машинной команды, так положено, а из машинной команды на этом борту я один. В дальнем конце терминала гасли огни чужих тележек. Лоран вышел из грузового шлюза, остановился рядом и постоял со мной с минуту, глядя туда же, куда и я. От него пахло чаем. Он выглядел устало и спокойно, как человек после длинной, тяжёлой, хорошо сделанной работы, и я знал, что ровно так он и думает о прошедших сутках, и знал, что моя собственная спина выглядит сейчас точно так же, и не знал, что мне делать с этим знанием.

44
{"b":"982730","o":1}