Мальчик из Ямы 7: Допуск
Глава 1
Не птица
Восемь суток дороги кончились по расписанию, как кончается всё, что я планирую сам: без торжеств и без запаса. График из подзадач сработал. Опись инструмента заняла сутки, конспект по реагентным системам полтора, сон в запас я перевыполнил, а остаток добили приборка, тренаж и два чужих машинных отделения, куда меня позвали послушать на пятые сутки, потому что слух не спрячешь, а слухи о слухе ходят быстрее бортов. В одном машинном я нашёл люфт крыльчатки, в другом ничего не нашёл, и второе далось мне тяжелее: докладывать «всё исправно» я не разучился, но удовольствия в этом докладе с некоторых пор не стало.
Криопереход в этом рейсе не полагался, ветка шла живым ходом, и я был этому рад по причинам, которые не вносят в путевой лист.
Узел явки открылся за срезом иллюминатора часа за три до швартовки: россыпь огней без гирлянды, без гильдейского порядка, будто кто-то нёс горсть станций и споткнулся. Я смотрел на эту россыпь и пытался прочитать её, как читаю любую машину, по расположению узлов. Машина не читалась. У неё не было схемы. У неё был оборот.
Это слово я подобрал уже внизу, на причальной палубе, в первые десять минут, и оно село, как садится правильно подобранный подшипник, с лёгким усилием и навсегда. На «Дятле» пахло работой. Здесь пахло оборотом. Оборот случается там, где работа была, но её уже перепродали, и теперь все заняты не работой, а разницей в цене.
Пахло вот чем: разогретым пластиком упаковки, чужим табаком трёх сортов минимум и сладковатым дымом жаровен перевалки, на которых грелось что-то, о чём я решил не спрашивать у собственного носа. Нос настаивал. Я отказал.
Объявления на переборках причальной палубы тоже были не про работу. На гильдейских узлах доска объявлений говорит с тобой языком нарядов: требуется, допуск, тариф, спросить такого-то. Здесь доска говорила языком расценок: сопровождение груза, любые категории; хранение без описи; погрузка без взвешивания, дороже, чем со взвешиванием, и я не сразу понял почему, а когда понял, то решил, что понял слишком быстро для первого дня. Отдельным листом висели надбавки за маршрут, и в листе стояла строка «внешняя кромка Пояса, коэффициент по факту». Коэффициент по факту это не тариф, а признание: сколько возьмут, столько и выйдет, и берут там не диспетчеры. Одна строка на том листе была дописана поверх печатного, от руки, маркером: по узлам Конкордатского пояса расписание не гарантируется, коэффициент уточнять у диспетчера. Дописывали, судя по чернилам, недавно, и подписи под строкой не поставили.
Одно объявление я перечитал дважды. «Услуги сопровождения груза. Конфиденциальность включена в тариф». Включена в тариф. На моей прежней ветке конфиденциальность была свойством человека. Здесь она была строкой сметы, и по строке выходило, что молчание тут товар весовой, отпускается оптом и в розницу.
Пока я шёл через причальную палубу с отцовским ящиком на плече и ящиком Ярне в руке, мимо грундской пары, заводившей строп под контейнер молча и с первого раза, местная жизнь показала мне себя в трёх картинах, и все три я запомнил, потому что запоминать было моей единственной работой на тот час.
Картина первая: у весовой стойки торговались двое, приёмщик и поставщик-крум, и торговались молча. Крум писал цифру на планшете одной рукой из четырёх, а три держал сложенными на груди, как держат козыри, приёмщик стирал и писал свою, и так они переписывались минуты полторы, стоя друг напротив друга и глядя друг другу не в глаза, а в цифры. Вокруг шумела палуба, а эти двое вели самый громкий разговор из всех, что я слышал за день, беззвучно. На гильдейском узле торг идёт голосом, с прибаутками, торг там наполовину театр. В крумийских рядах Купола, где я торговался с восьми лет, театр идёт в четыре руки и слышен через два ряда. Здесь театр был сокращён за нерентабельностью.
Картина вторая: мальчишка лет двенадцати продавал с лотка пломбы. Не еду, не мелочёвку, а пломбы, свинцовые и пластиковые, россыпью, и обжимку к ним. Я задержал шаг, и мальчишка среагировал мгновенно: «дядя, есть любой рисунок, есть под заказ». Под заказ. Пломба под заказ это отдельная отрасль знания, и в двенадцать лет ею уже владели свободно, как таблицей умножения.
Картина третья была самая тихая. У переборки, между двумя контейнерами, стояла женщина с ребёнком и с багажом из двух узлов и смотрела на доску объявлений, на ту её часть, где висели тарифы пассажирских отправлений. Смотрела долго, я успел пройти мимо, сдать поворот и оглянуться. Она всё стояла. По тарифам на доске я уже знал, что смотреть там можно долго, а вычитать нечего: дешёвых строк на этой доске не было, дешёвые строки на окраине вывешивают в других местах и другими буквами. Я пошёл дальше. Помочь я ей не мог ничем, а запомнил зачем-то накрепко, и по опыту мне следовало бы уже знать: то, что запоминается без причины, потом оказывается запомненным по причине, просто причина приезжает позже.
Плана у меня не было. Была явка. Для человека с моей биографией это почти отпуск.
Контракт лежал во внутреннем кармане, сложенный вчетверо, подписанный восемь суток назад у серого стенда с листом тарифов на четырёх кнопках. Переподписывать его никто не собирался. В конторе узла, куда я явился по графе явки, на меня потратили полторы минуты: сверили лист с ведомостью, поставили отметку, назвали причал и сказали, что борт стоит под погрузкой и механика там ждут со вчерашнего дня.
Вот это было ново. На «Дятле» меня не ждали, меня проверяли. У Сармы смотрели руки. Здесь посмотрели анкету, поставили штамп и спросили, когда могу приступить. Я сказал, что могу сейчас. Человек за стойкой кивнул с одобрением, с каким кивают правильной строке в ведомости, и потерял ко мне интерес полностью и навсегда.
По дороге к причалу я вспомнил Сарму. Не специально. Специально я в тот месяц не вспоминал никого, это было частью схемы. Но у Сармы было предостережение, выданное мне без запроса, как выдают запасной предохранитель: «выбирай головой, а не глухотой». Предохранитель лежал на складе. Со склада берут, когда уже не нужно. Подпись стояла с той стороны сектора, восемью сутками раньше, и склад я не открывал.
Причальный пояс на узле был закрытый: длинная галерея с воздухом и переборками, борта стояли в ней по ячейкам, каждый на своих захватах, а пролёты на случай удара отсекались аварийно. Пирсом здесь звали ряд таких ячеек, причалом ячейку. Причал сто сороковой был последним в ряду, и борт я увидел издали, ещё не зная, что это мой борт.
Я увидел его так, как вижу любую машину: сначала обводы, потом сопряжения, потом всё остальное. Обводы были хорошие. Курьер, малый класс, вытянутый, с зализанной кормой, быстрый даже на стоянке, есть такие машины, которые и пришвартованные выглядят как обгоняющие. Снаружи ухожен: покраска свежая, антенное хозяйство прибрано, стыки обшивки чистые. Владелец следил. Я отметил это с одобрением и пошёл вдоль борта дальше, и на третьем десятке метров одобрение начало расслаиваться.
Глаз механика устроен просто: он сравнивает то, что видит, с тем, что должно быть. Регистровую схему малого курьера этой серии я знал, серия ходовая, у нас на свалке их лежало четыре штуки. И по схеме за шпангоутом двадцать два у этой серии идёт балластная цистерна, а обшивка над ней глухая. Здесь обшивка над ней была не глухая. Там стоял технологический лючок, аккуратный, заводского вида, только завод таких не ставит. И рёбер жёсткости под краской угадывалось на два больше, чем положено, а лишние рёбра просто так не ставят, лишние рёбра ставят, когда внутри появился объём, которого не было в проекте.
Борт с двумя биографиями. У людей такое встречал.
Ухо добрало остальное. Борт стоял под погрузкой, вспомогательные механизмы работали, и гудел он чисто, ровно, ухоженно, но в корме, на самой границе слышимости, в этот чистый гул была вплетена нота, которую я не смог назвать с ходу. Не дефект. Дефекты я называю с ходу. Скорее так гудит машина, которая что-то держит во рту и старается говорить внятно. Прикушенная нота. Я записал её в голову под номером один и поднялся по трапу.