«Формулу продолжаю. До».
«До» вместо прощания я услышал второй раз в жизни. Первый был полгода назад, на другом вокзале, между эпохами, и тогда я полдня разбирал, что это было: обрыв связи, сбой, оговорка машины. Теперь я знал, что это. Это было её слово из одной буквы алфавита обещаний. До связи, до встречи, до корабля, до всего, что стоит в плане после запятой. Самое ёмкое слово в моём словаре, и не мной придуманное. Хорошие слова вообще редко достаются нам от нас самих.
— До, — сказал я вслух, тихо, потому что понятое не дублируют, но на обещания это правило не распространяется: обещания полагается подтверждать голосом.
Инструктаж по капсуле шёл по палубной трансляции, записанным голосом, бодрым и стёршимся от повторов: займите ложемент, пристегните, не ешьте за час, при пробуждении не вставайте до сигнала. Я слушал его, как слушают знакомый регламент, сверяя с тем, что знал сам, а знал я про это устройство больше, чем голос из трансляции, и знание моё было с двух сторон крышки. Изнутри, как пассажир, дважды за жизнь. Снаружи, как механик, одну ночь на тёмном причале, при двух прожекторах из шести, когда такие же капсулы, только серые и без адреса в сети, принимались по счёту мест. Я дал этому знанию пройти сквозь себя, не задерживая и не гоня. Оно теперь было частью состава, как изолента в ящике, и держать его следовало, как держат сухой запас: не трогать без надобности, а надобность впереди предвиделась.
Разница между мной и теми девятнадцатью не была разницей устройства. Устройство то же: ложемент, контур, крышка, иней. Разница была в трёх строках учёта: моя капсула значилась в судовой роли, мой адрес светился в сети, и на той стороне меня ждал план, а не накладная. Всё. Три строки. Я запомнил размер этой разницы навсегда, потому что механику положено знать допуски: между пассажиром и грузоместом зазор не толще листа ведомости, и держится он не железом, а тем, кто и как ведёт бумаги. Поэтому свою я решил вести сам. Вся длинная дорога к этому решению уместилась теперь в короткое действие: я ехал его исполнять.
Вахтенный прошёл вдоль ряда, проверяя крышки. Сосед с мешками уже спал в своей капсуле, и его дети спали в своих, уменьшенных, и индикация над всеми тремя горела ровной зелёной строкой, учтённая, штатная, с адресом в сети. Изморозь понемногу схватывала смотровые окошки соседних капсул снаружи, обычная, честная изморозь пассажирского класса, у которой все документы в порядке.
Я закрыл тетрадь, убрал её в пенал под подушку капсулы, куда положено класть ценное, и лёг как следует. Крышка пошла вниз с мягким гидравлическим выдохом, система опроса пробежала по мне зелёными строчками, температура, состав, давление, пассажир один, учтён, адрес в сети присвоен.
Засыпание в капсуле похоже на затопление отсека, только тёплое. Шесть лет назад, уходя в такой же сон, я слышал чужой голос, который обещал мне на той стороне много работы, и это была правда, и работа была чужая. Теперь голосов не было. Была вентиляция, ровная, по норме, и за ней, дальше, за три недели хода, лежало то, что я впервые в жизни выбрал сам, окном, не глядя на первое.
На той стороне Целина. Кладбище кораблей. Мой корабль, который меня ещё не знает.
Билет в один конец. План на три года. Свой корабль. Работай.