Строку про ставку Марк поймёт. Новый тотализатор кубрика на меня стоял с выпускного, и логика Дэйва «ставки замерли, это к возвращению» получала теперь подтверждение расписанием: борт до Целины, три недели, нижняя палуба. Я возвращался. Не туда, откуда уехал, на Целину, а не в кубрик, но по меркам тотализатора это была одна и та же ставка. Пусть стоит.
Отход я не увидел, на нижней палубе нет иллюминаторов, зато услышал весь, от первого щелчка захватов до выхода маршевой группы на крейсерский режим, и прослушал его лёжа, с закрытыми глазами, как слушают музыку люди, которым не досталось билета в зал. «Простор» отчаливал грамотно и скучно: подработка маневровыми строго по нормативу, разгон по пологой кривой, переходы между режимами без единого рывка. Пилот там сидел немолодой и равнодушный к красоте, то есть лучший из возможных. В какой-то момент палубу мягко повело, компенсаторы съели остальное, и узел, гадюшник, галерея с человеком в плаще, вербовочные конторы, кассы без вывесок, всё это начало отваливаться от меня со скоростью, которую я знал по сводкам: крейсерская, средняя для класса, безнадёжная для погони, если бы за мной кому-то было нужно гнаться. За мной не гнались. Меня отпустили с улыбкой, и это по-прежнему было самой странной частью всей истории: я увозил в себе знание, за которое в плохих романах убивают, и знал при этом, что оно надёжно обесценено моей же подписью в журнале. Система защиты у этих людей была встроена в делопроизводство. Патронов она не требовала вовсе.
Эпохи пахнут, я знал это давно. Целина пахла землёй и горячим металлом, Академия озоном и казармой, «Дятел» работой, «Ласка» оборотом. «Простор» не пах ничем, кроме вентиляции и чужого пайка, и это был правильный запах для перегона между эпохами: нейтральный носитель, транспортная тара. Эпоха, в которую я ехал, запаха ещё не имела. Точнее, имела, но по памяти: земля, горячий металл и ветер, в котором за километр слышно, что у соседей сеялка опять идёт с перекосом. Через три недели проверю память на точность.
Потом тетрадь.
Я достал её в последний час, когда палуба уже угомонилась, соседи попаковались в свои капсулы, и вдоль ряда осталось только дежурное освещение да ровный шум вентиляции, самый честный шум в мире: воздух по норме, без фокусов, для всех абонентов сети поровну.
Кормление шестьдесят пятое. Я вывел номер, как положено, и дальше писал медленно, потому что запись была итоговая, а итоговые записи не любят скорости.
«Чужих кораблей было три. Первый научил, что систему не переспоришь. Второй научил, что она не виновата. Третий научил, что бывает хуже системы: человек без неё. Вывод по совокупности: свой. Происхождение вывода: посчитано на трёх бортах. Оплачено не мной».
Я посидел над последней строкой. Она была самой точной в записи и самой тяжёлой, и смягчать её я не стал. Вывод действительно оплачивали другие: бригада, которой не хватило таблицы, девятнадцать мест, которым не хватило шины, механик, который ушёл между двумя записями и теперь пишет мелко на Ронде-узле. Моя доля в оплате была самой маленькой, полгода и одна подпись, и именно поэтому запись полагалось хранить, как хранят чужие квитанции: не тебе выбрасывать.
Ниже итога я сделал то, чего формат тетради не предусматривал, и оговорил нарушение прямо в тексте, как уже делал однажды: приложение к кормлению, опись немашинного. Люди по бортам, столбиком, без фамилий, по должностям и урокам. Капитан, которая считала людей и оставила мне таблицу как эталон: таблица должна защищать живых, иначе это не таблица, а надгробие с графами. Старший бригады, чьи узлы держали мой ящик прямо сейчас, двумя палубами ниже его науки. Механик, чей щуп ехал в том ящике инвентарной передачей через два борта. И вторая колонка, короткая: капитан, который научил меня читать обаяние как техпроцесс. Суперкарго, который показал, что точность бывает формой равнодушия, а бывает формой ярости, и снаружи их не различить. Пилот, который двенадцать лет возил «что везётся» и сумел четырьмя словами завещать мне не свой счёт. Опись заняла полстраницы. Я перечитал её и увидел то, ради чего затевал: вторая колонка не отменяла первую. Обе ехали со мной, и пользоваться предстояло обеими, потому что на кладбище кораблей, куда я направлялся, торгуют не только корпусами, и читать людей там придётся с точностью до сотых.
Рука, закончив, сама потянулась ниже, к строке, которую тянуло записать с «Пеликана». Про руки, которые надёжнее всего состава. Я подержал карандаш над бумагой и в последний раз не записал. Не из суеверия. Из методики: вывод по-прежнему не имел базы, одни руки на моей памяти уже подвели состав, мои собственные, когда подписывали журнал за бортом с двумя биографиями. На своём корабле проверю. База начинается через три года, с первого дня, с первого моего борта, где руки и состав наконец совпадут в одном лице, и посмотрим, что покажет длинная серия. Тетрадь приняла отказ спокойно. Мы с ней давно договорились, что незаписанное тоже учитывается, просто по другой ведомости.
Кормление вышло длинным, с приложением, и тетрадь приняла его, как показалось мне, с удовлетворением инструмента, которым наконец поработали по полному профилю. Шестьдесят пять кормлений за три борта. Негустая статистика, если считать по головам, и очень густая, если по весу: в этой тетради не было ни одной строки, которая не была бы оплачена. Кем оплачена, я записал сегодня честно.
Жестянка ехала в ящике, я не стал её доставать, но пересчитал план перед сном, коротко, по-целински, как проверяют найтовку перед манёвром: доступ есть, маршрут начат, до корыта три года. Цифры сходились. Банка ехала багажом, а весила планом, и я слышал этот вес через переборку ниши, как слышу всё остальное: не ухом, составом.
Перед тем как убрать тетрадь, я пролистал её назад, всю эту эпоху, от первой записи до шестьдесят пятой. Листал быстро, по диагонали, как листают журнал обслуживания при приёме дел, и видел то, что видно только на пролистывании, а не при чтении: динамику. В начале записи были частые и жирные, дефект на дефекте, машина с двумя биографиями кормила тетрадь щедро. К середине пошли пустые заголовки, дни, где было слишком много не железа. К концу записи стали редкие и короткие, и последние из них были уже не про машину вовсе. Тетрадь честно отработала прибором и показала кривую, которую я в реальном времени не видел: кривую того, как из моей работы полгода уходило железо и приходило то, чему в тетради не было граф. Прибор показал. Оператор посмотрел. Вывод оператор уже записал выше, шестьдесят пятым номером.
Пустые заголовки я трогать не стал, хотя рука чесалась хоть теперь, задним числом, заполнить. Нельзя. Пустые заголовки были самыми точными записями за эти полгода, точнее цифр: они показывали места, где инструмент упёрся в предел применимости. Хороший механик такие места не закрашивает. Он их размечает и обходит по другой ветке. Другая ветка у меня теперь была, пятью шагами, с одной честной дырой.
Оставалось последнее, и оно пришло само, как приходило всегда.
«Раздел „Ласка“ закрыт, — сказала Мири, тихо, по-ночному, хотя ночь на нижней палубе понятие условное. — Итог по разделу: отрицательный. Итог по периоду: положительный. Пояснение расхождения: появилось слагаемое».
Я лежал в открытой капсуле, слушал вентиляцию и ждал, будет ли продолжение. Продолжение было.
«Дополнение к итогам, — продолжила она, не дождавшись от меня вопроса, потому что вопросов у меня не было, а сводка была. — Период: шесть лет, из них три борта. Начальное состояние: курсант, ноль опыта, один питбой. Конечное состояние: механик высшего разряда, три характеристики, инвентарь укомплектован, план утверждён, первое слагаемое внесено. Динамика положительная по всем графам, кроме одной. Графу не называю. Она не считается в этой системе единиц».
Какая графа, мы оба знали. Есть графы, которые не заполняются от руки и не считаются ни в какой системе единиц, и лежат открытыми через всю бухгалтерию, и правильно делают, что лежат: закрытая, она означала бы, что я согласился. Я не согласился. Я просто научился везти её так, чтобы не билась.