Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Я проверил свой ряд ещё раз, руками, там, где можно было без нарушения: кожухи, разъёмы в доступе, крышку ближайшей распределительной коробки, опломбированную по всей форме. Пломба была скучная, серийная, с читаемым номером. Прекрасная пломба. Лучшая из всех, что я видел за полгода.

Сосед по ряду обустраивался через две капсулы от меня: переселенец с окраины, из тех, кого узнаёшь по багажу раньше, чем по лицу, мешки, увязанные внахлёст, ящик с инструментом попроще моего, и двое детей, которых он паковал в дорогу так же обстоятельно, как мешки. Старшему объясняли про капсулу, и старший слушал с недоверием человека лет восьми, у которого уже есть опыт по части взрослых обещаний. Люди ехали за жизнью тем же тарифом, каким её теряют. Тариф не выбирает. Выбирают люди, у которых есть план, и у этого, с мешками, план был, я видел это по узлам на мешках: слабину такие узлы не держат, отчаяние тоже.

Младшая, лет пяти, смотрела не на капсулу, а на индикаторы над рядом, на зелёные ровные огоньки, и что-то про себя решала. Потом решила и успокоилась. Я её понимал: зелёный ровный огонёк это лучший ответ на большинство детских вопросов о технике, да и на взрослые, в сущности, тоже. Вся моя профессия, если ужать её до одного предложения, состоит в том, чтобы этот огонёк не врал.

Мы кивнули друг другу, как кивают на нижних палубах, без знакомства. На три недели сна знакомство не нужно, а на той стороне у каждого своя разгрузка. Дальше по ряду укладывалась крумийская семья, и багаж у них был увязан вчетверо аккуратнее моего, по числу рук; в самом хвосте палубы стоял грунд, и капсулу ему собрали из двух, спаренных по чертежу, который рисовали явно не на этом рейсе и не в первый раз. Нижняя палуба возит всех одинаково. Это её единственное достоинство, и оно немаленькое.

Достоинство это, впрочем, нуждалось в механике раньше, чем борт отошёл.

Крышка спаренной капсулы у грунда не закрывалась. Я услышал это из своего ряда: петля шла с перекосом, и створка на третьем такте привода упиралась и возвращалась, упиралась и возвращалась, с тем звуком, с каким машина делает то, что ей не нравится. Вахтенный пробовал вручную, навалившись, и створка не давалась. Он вызвал по связи судового механика; механик ответил, что наверху, на отходе, и что будет через полчаса. Грунд стоял рядом и ждал. Грунды ждут так, как ждут опоры, и это ожидание было, по-моему, единственным спокойным предметом на всей палубе.

Я подошёл. Не по должности: должности у меня на этом борту не было, только билет. Сказал вахтенному, что посмотрю, если он не против. Вахтенный посмотрел на мои руки и отошёл на шаг, что на нижних палубах означает согласие. Петля была в порядке. Перекос сидел в направляющей: при спаривании двух капсул направляющую нарастили, и наращённая часть стояла на полмиллиметра выше родной, и створка на этом полумиллиметре спотыкалась. Чертёж, по которому спаривали, был хороший. Исполнение торопилось. Я вынул из кармана ключ, тот, академический, с клеймом и с меловым крестом верфи на рукоятке, за который варран полгода назад назвал цифру, ослабил два крепления наращённой части, посадил её вровень, ладонью, по звуку, и затянул. Створка прошла. Три минуты. Ни одной пломбы я не тронул, ни одной крышки сверх той, что уже была открыта: впервые за полгода я чинил чужое и ничего при этом не нарушил.

Грунд посмотрел на створку, потом на меня, сверху вниз, долго, как смотрел бригадир на узел. Потом положил ладонь мне на плечо. Тёплую, как бетон на солнце, тяжёлую так, что я почувствовал, сколько в ней сдержано. Подержал секунду и убрал. У них это и есть вся благодарность, и вся она мне досталась. Вахтенный что-то отметил в планшете, грунд лёг в капсулу, створка закрылась с первого такта, и я пошёл к своему ряду, где у меня стоял ящик, который надо было найтовать по худшему.

Ящик я нашёл и принайтовал в багажной нише с запасом по худшему. Худшее теперь считалось по новой шкале, я перетряхнул её этим летом всю, от «болтанка на манёвре» до пунктов, которые не выговариваются, и найтовка вышла соответствующая: вахтенный, проходя, посмотрел на мои концы с уважением и что-то отметил у себя в планшете. Наверное, «пассажир с опытом». Привычки извещены о новой шкале и возражений не имели.

Вахтенный по палубе оказался разговорчивым, из тех, кому смена длинная, а собеседников по штату не положено. Проверяя мою нишу, он кивнул на ящик:

— Механик?

— Механик.

— На Целину по контракту или как?

— Или как.

— Понял. — С уважением к формулировке. — У нас полборта таких. — Он глянул на индикацию ряда, доверительно: — Капсулы не бойся, техника надёжная. За шесть лет ни одного замечания.

— Знаю. Я шину смотрел.

— Чего смотрел?

— Шину питания. Хорошая. Учтённая.

Вахтенный посмотрел на меня внимательнее, что-то прикинул и решил не выяснять. Правильно решил: объяснять, почему пассажир нижней палубы читает шину питания как гарантийное письмо, мне пришлось бы через истории, которые не рассказывают на первой вахте. Он ушёл дальше по ряду, а я остался с лучшим комплиментом, какой мог выдать этому борту, и борт его даже не услышал. Ничего. Хорошие борта комплиментов не ждут. Им хватает учёта.

До погружения оставалось часа три судового времени. Их полагалось потратить на еду, санблок и бумаги, и я потратил их на еду, санблок и бумаги, только бумаги у меня были свои.

Еда на нижней палубе выдавалась сухим пайком перед погружением, по счёту мест, и я съел свой на откидной скамье у багажных ниш, рядом с соседом-переселенцем, который кормил детей из своего, домашнего, не доверяя казённому. Мы обменялись за едой десятком слов, ровно тем количеством, которое положено по здешнему этикету. Откуда он сам, он сказал одним словом, названием узла, которое я слышал в очереди на перевалке, и добавил, что там теперь талоны, а на талоны не улетишь, вот он и улетел, пока ещё брали кредиты. Потом он спросил, бывал ли я на Целине. Я сказал, что родился. Он помолчал, пережёвывая эту информацию вместе с пайком, и спросил то единственное, что спрашивают в таких случаях люди с мешками и детьми:

— Жить можно?

Я подумал. За этим вопросом у него стояло всё: проданное жильё, три недели сна, двое детей и узлы на мешках, которые не держат отчаяния. Врать было нельзя, пугать бессмысленно.

— Работать можно, — сказал я. — Жизнь из этого собирается. Не сразу и руками.

— Руками умеем, — сказал он, и по тому, как он это сказал, я понял, что доедет и соберёт.

Больше мы не разговаривали. Куда он летит, от каких талонов к каким, я ему объяснять не стал: человек с двумя детьми имеет право узнать это по прибытии. Всё существенное было передано, а несущественное на нижних палубах не возят: перевес.

Сначала письмо.

Писал я его на терминале в хвосте палубы, казённом, обшарпанном, с клавиатурой, на которой чаще всего нажимали кнопку отправки: буквы на ней не осталось вовсе. Письмо шло Марку, на кубрик, как всегда, и я в кои-то веки знал заранее, что в нём будет, потому что составил его ещё на вокзале, в уме, между инвентаризацией и посадкой.

Получилось три строки. «Жив, здоров, с борта ушёл сам, бумаги чистые. Планы появились. Подробности при встрече. Ставку в тотализаторе не менять».

Я перечитал и оставил как есть. Кубрик заслуживал длинного. Про полгода, про долю, про девятнадцать мест, про то, почему «с борта ушёл сам» весит в этом письме больше всех остальных слов вместе. Длинное не в письме. Или не в этой эпохе. Есть вещи, которые рассказываются только с ногами на чужой койке, когда Дэйв требует подробностей и заодно делает вид, что чинит приёмник, а Марк молчит так, что рассказывать можно. Вопрос остался открытым и поехал со мной. Открытые вопросы, как выяснилось за семь лет, самый прочный багаж: не бьются, не текут, веса не имеют.

Кнопку отправки я нажал сразу, без утреннего пересмотра, который завёл на «Ласке»: пересматривать в трёх строках было нечего, отбор правды произошёл ещё на стадии состава. Терминал мигнул, письмо ушло в очередь пакетной связи и полетит теперь от узла к узлу, обгоняя меня недели на полторы. Кубрик узнает, что я жив и с планами, раньше, чем я проснусь. Правильный порядок: хорошие новости должны приходить раньше своих авторов, у авторов всегда найдётся, чем их испортить.

56
{"b":"982730","o":1}