Я сел за откидной столик, на котором полгода писала и молчала моя тетрадь, и понял, что вещи собраны, а ночь нет. До утра оставалось часов шесть. Спать не хотелось, и это было не то «не хотелось», от которого наутро дрожат руки, а другое, рабочее: организм чуял, что смена ещё не закрыта, и не соглашался на отбой раньше времени. Оставалось выяснить, какую работу он имеет в виду.
Выяснила, как обычно, не голова.
Наушник ожил тихо, тише обычного, если у громкости этого голоса вообще были градации, которые я умел различать.
«Веду перерасчёт формулы связи. Справка: формулу ищу с прошлого борта. Осталось нерешённым с прежней постановки: лучше, не то же, что счастливее. Промежуточных результатов нет».
Я не сразу ответил. Не потому, что не знал что. Потому что узнал вопрос.
Полгода назад, в ячейке при узле после «Дятла», она сказала, что мы стали лучше, и поставила себе задачу про счастливее, я промолчал, и мы оба записали тему в долгий ящик, потому что у обоих не хватало данных. С тех пор она, оказывается, не закрывала запись. Она вообще ничего не закрывала. Я знал это про неё лучше, чем про себя: у меня в тетради встречались пустые заголовки, у неё пустых не было. Были открытые. Это разные вещи. Пустой заголовок значит, что сдался. Открытый значит, что ждёшь данных.
Она ждала данных полгода и целый борт. И сейчас, среди ночи, накануне расчёта, между свёрнутым бортом моей жизни и неразвёрнутым следующим, сообщила мне не результат, а честное его отсутствие. Промежуточных результатов нет. В переводе с её языка на человеческий это было предложение дать данные. Она никогда не спрашивала в лоб то, что можно было просто положить рядом, открытым.
И я дал данные.
— Мне нужен свой корабль.
Я сказал это вслух. В пустой каюте, среди ночи, шёпотом, потому что переборки тонкие, но вслух, голосом, связками, воздухом. Три слова вышли из меня без запинки и встали в воздухе так ровно, будто всю жизнь только и ждали команды на построение.
Я, наверное, должен был удивиться. Не удивился. Фраза не была новой. Новой была только форма выпуска. Всё её содержимое я собирал давно и по частям, как собирают машину из узлов, которые приходят с разных складов и в разное время, и до последнего дня лежат в цеху не соединённые, и посторонний глаз не видит в них никакой машины, а видит железо.
Первый узел мне выдал «Пеликан», давно, ещё той весной, когда я узнал, что не хозяин даже собственному горю: горе шло по чужому расписанию, между вахтами, и вахта была главнее. Тогда я думал, что это свойство горя. Оказалось, свойство чужого корабля.
Второй узел выдал «Дятел», самый честный из моих бортов, и потому его узел был самым тяжёлым: там я узнал, что дело не в плохих людях. Сарма была хороша. Таблица её была хороша. И система, которая перемолола меня, состояла не из злодеев, а из тарифов, и переспорить её было нельзя ни правотой, ни руками, ни всеми моими децибелами. Система не была виновата. Ей просто было всё равно, и это оказалось хуже вины: с виноватым можно говорить.
Третий узел выдала «Ласка», и он был самый короткий: бывает хуже системы. Человек, который сам себе система. Человек без внешней таблицы, который рисует свою и вписывает в неё тебя, и твою подпись, и девятнадцать грузомест, и всё это с обаянием, от которого полгода тепло.
Три узла лежали в цеху. Сегодня ночью пришёл монтажник. Я даже знаю, кто его прислал: вопрос про «лучше и счастливее», заданный машиной, которая полгода не закрывала запись.
Вывод из трёх узлов был один, и слов в нём было три, и я их уже сказал.
Пауза, которая наступила после, была не моя. Моя доля тишины вышла раньше, пока я говорил. Эта принадлежала ей, и я сидел и не дышал, потому что паузы такой длины машинам не выдают. Машинам выдают такты. Это была не тактовая пауза. Это была пауза человека, который услышал важное и проверяет, правильно ли услышал, прежде чем внести.
«Внесла, — сказала Мири. — Первое слагаемое».
И всё. Никаких уточняющих вопросов, никакой сводки, никакого «поясни постановку задачи». Два слова и номер по порядку. Я сидел над пустым столом и понимал, что сейчас произошло, и понимал, что понимаю не до конца, и что до конца, наверное, не пойму никогда, и что это нормально: есть формулы, которые не мне считать.
Она полгода искала формулу связи между «лучше» и «счастливее». Промежуточных результатов не было. А сейчас появилось первое слагаемое, и слагаемым была не её переменная. Моя. Мой корабль встал первым членом в её формулу счастья, и она сообщила мне об этом бухгалтерской строкой, потому что другого языка для такого у нас в паре не водилось, и потому что другой был и не нужен.
Понятое не дублируют. Этому меня научила она же, давно. Я не стал говорить спасибо. Я сказал то, что в нашем цеху означает то же самое, но по делу:
— Тогда считай со мной. План длинный.
«Готова. Формат?»
— По-целински. Цифры и шаги.
И мы стали считать.
План лежал во мне, оказывается, почти готовый, как лежала фраза. Я его не составлял, я его вынимал, и по мере вынимания сам видел впервые в сборе то, что месяцами копил врозь, обрывками, услышанным на рынках, подсмотренным в ведомостях, сосчитанным в чужих прейскурантах.
Шаг первый: доступ. Гильдия берёт сборщиков и ремонтников на Целину без анкет. Туда не спрашивают, откуда ты и почему у тебя в биографии полгода серого борта: туда вообще мало кто едет по доброй воле, и у кадрового голода прекрасный характер, он не задаёт вопросов. А характеристики у меня, если собрать все три, лучшие в секторе. Даже если одну из них выдадут утром с улыбкой, от которой надо будет отмываться.
Про анкеты я знал не понаслышке. Я видел вербовочные конторы этой окраины, с вывесками и без, видел, как в очереди на перевалке человеку с жетоном достаточно двух вопросов из десяти, и помнил формулу, услышанную там же: у кого не осталось анкеты, тот дешевле всех обходится и дороже всех стоит. Ко мне она относилась наполовину. Анкета у меня была, и даже слишком подробная. Просто я ехал туда, где её сила кончалась. На Целине анкету заменяют руки, и правило это там старше Гильдии: в такелажных бригадах Купола половина работников не люди, и за всю мою жизнь это не смутило никого ни разу. А руки у меня были с собой, обе, и обе в рабочем состоянии, если не считать того, что им полгода платили за не то.
«Уточнение по шагу первому, — сказала Мири. — Характеристики: три. Достоверность высокая, проверяемость низкая. Гильдейский разряд: действителен, подтверждение практики непрерывное. Оценка: примут. Вероятность не считаю. Ты не любишь вероятности в планах».
— Не люблю, — согласился я. — В плане должно быть либо посчитано, либо честно написано «не знаю». Вероятность, это «не знаю», переодетое в цифру.
«Записала. Формулировка твоя, графа моя».
Шаг второй: маршрут. Целина. Три года. Не потому, что три красивое число. Так считается: год на то, чтобы встать на место и осмотреться, год на то, чтобы найти, год на то, чтобы поднять найденное. Резервов в плане не было, и я это видел, и Мири это видела, и мы оба промолчали, потому что резерв в таком плане один: руки. Руки в смету не вносят. Они и есть смета.
Шаг третий: кладбище кораблей. Списанные корпуса, которых на Целине больше, чем целых, потому что Целина такое место: техника приезжает туда умирать, а хоронить её там некому и незачем. Корыто в ходовом состоянии стоит две-три тысячи. Я видел прейскуранты. Я не стал уточнять вслух, где видел: сводка цен на корпуса пришла мне однажды без комментария, ночью, отдельной строкой, и я тогда сделал вид, что не понял, зачем она мне, а она сделала вид, что просто ведёт учёт. У нас в паре, оказывается, месяцами лежало по заготовке на эту ночь. У обоих. Хороший признак для плана: его начали исполнять раньше, чем составили.
Шаг четвёртый: находка. Тут цифр не было и быть не могло. Тут была единственная строка плана, которая держалась не на счёте, а на ремесле: я умею слышать машины. Среди тысячи мёртвых корпусов есть один, который не мёртв, а остановлен, и я его услышу. Это не вера. Это квалификация. Вера начиналась строкой ниже, и её я вслух не читал.