Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Где-то на маршруте птичьей почты лежала теперь моя Мири с ценником. Я не знал адреса склада. Знал только, что склады оборачиваются, и оборачиваются в две стороны: к оценщикам, которые платят за цифру, и дальше, туда, где за такое не торгуются. Адрес второй стороны я знал с тех же обедов у жаровни, одним словом, и слово было Тортуга.

Здесь ничего не делается первыми руками. Заказчик не приходит сам: приходит представитель. Пакет не пишется под заказ: покупается готовый, с рынка, где его написали третьи люди для неизвестно кого. Оценка заказывается через прокладку, оплата идёт через прокладку, и даже вопрос «что у механика в рюкзаке» задаётся не голосом, а девятью минутами чужого кода, у которого нет автора, есть только цена. Вся окраина стояла на этом принципе, как борт на шпангоутах: любое действие разложено на столько рук, что ни на одной паре не остаётся отпечатков. Я раньше думал, что это про трусость. На тех неделях понял: это про технологию. Ответственность здесь не прячут, её конструктивно исключают, как исключают в хорошей схеме единую точку отказа. Спроектировано грамотно.

А ещё я понял, чем меня так царапнуло слово «купленный» в её докладе про почерк. Купленный почерк это почерк без человека. Всю жизнь я читал по железу руки: сварка рука, крепёж характер, разводка школа. Методика стояла на том, что за всякой работой кто-то есть. Третьи руки отменяли «кто-то». Работа была, человека за ней не было, вместо человека была транзакция. Железо, сделанное никем, я уже видел на этом борту, слой ноль, грубый. Теперь я увидел атаку, сделанную никем. Прогресс, сказал бы Дага. Я говорил иначе, но про себя.

В тетрадь это не пошло, тетрадь такое не берёт. Я пошёл работать.

Работа, к её чести, была. Ходка после стоянки выдалась длинной, с двумя перегонами и промежуточным узлом, груз шёл обычный по здешним меркам, то есть с документами, которые догонят, и борт жил своим устоявшимся расписанием. Я обнаружил, что расписание меня держит. Руки на обходе делали своё, и я впервые заметил, что запоминаю борт не глазами, а ладонями: температуру кожуха второго контура на четвёртом часу хода, дрожь настила у резервной ветки, запах масла из вспомогачей, который к концу вахты становился гуще. Тело вело обход раньше головы, и голове это было на руку. Вахта, обход, регламент, сон: четыре опоры, на которых стоит человек, когда внутри у него ведётся неприятная арифметика. На «Дятле» я этими опорами лечился от одного, здесь от другого, но механика та же: руки, занятые исправным делом, оттягивают кровь от той части головы, где крутится нерешаемое. Микроцель на ту ходку у меня была скромная: вернуть рабочий режим. Я его вернул. Режим вернулся другим, с кабелем под курткой и суриком на резьбе, но вернулся, а что режимы не возвращаются прежними, я знал задолго до этого борта.

Костыль на промежуточном узле сходил на рынок и вернулся с товаром, а вечером зашёл в машинное коммерсантом, у которого для меня приготовлено эксклюзивное предложение. Предложение лежало в промасленной тряпице и оказалось щётками. Щётки для коллектора, четыре штуки, приличные. Мои. Те самые, которые я на прошлой стоянке списал по износу и выложил в утиль, а утиль у нас, как я теперь понимал, впадает не в пустоту, а в Костыля.

— Щётки. Почти новые. Тебе со скидкой.

— Это мои.

— Тем более. — Не моргнув. — Проверенные.

Я стоял и смотрел на круговорот имущества в природе, дошедший до второго витка. Экономика замкнулась: вещь, списанная мной, съездила на рынок, получила там цену у варрана-оценщика, вернулась на борт и предлагалась мне же как проверенная временем. Поверх рыночного ценника на тряпице стоял ценник Костыля, написанный его рукой, и ценник Костыля был выше. На вопрос, за что надбавка, Костыль ответил с достоинством: за подбор.

— За подбор. — Я прочитал это вслух.

— Ты бы сам не нашёл. Ты их выкинул.

Хорошую вещь, сказал он, надо уметь найти, а он нашёл. Я купил одну щётку, не из нужды: за такую формулу торговли положено платить, это тоже цеховая солидарность, только вывернутая. Щётку я потом поставил в запас, и она, к моему тихому неудовольствию, подошла идеально. Ещё бы. Подбирал я.

Вечером того же дня стол впервые заработал без повода сверху и без ремонта снизу, просто потому, что так вышло.

Керро пришёл на камбуз первым, что само по себе было событием, разложил на выправленной столешнице игральные карты, те самые, с которыми после пакета никто не сел, и принялся раскладывать их с тем же лицом, с каким раскладывает лоцию: ровно, без надежды, по счислению. Костыль возник на второй минуте, как возникает на запах. Сел напротив, посмотрел на расклад, объявил, что в эту игру на его причале играли на гвозди, что гвоздей у него с собой нет, но есть щётка, моя, та, которую я не выкупил. Керро кивнул на градус. Это означало, что ставка принята.

Играли молча, по-здешнему, и это было первое молчание на борту, которое я слушал с удовольствием: в нём щёлкали карты, скрипел под Костылём ящик, и раз в минуту Керро выкладывал карту так, что Костыль крякал. Дага зашёл за своим судком, остановился, посмотрел на стол, достал планшет и, не садясь, открыл в нём что-то новое. Я заглянул через плечо, проходя мимо: графа. Две колонки, имя и число, без денег. Он вёл счёт партиям, как ведут счёт местам, и ему, судя по лицу, этого хватало. Процесс.

Третью партию Костыль проиграл с шумом, и щётка переехала через стол к Керро. Керро взял её, повертел, посмотрел щетину против света и сказал, не меняя лица и не поднимая глаз: «Износ сорок процентов. По лоции выходит, что ты её уже продал дважды. Третий раз не считается». Костыль открыл рот, закрыл и грохнул. По-настоящему, с ящика, на весь камбуз, так что в коридоре что-то отозвалось. Дага, не поднимая головы, произвёл в лице перерасчёт и внёс строку. Я смеялся тоже, и это был первый раз на этом борту, когда за одним столом смеялись трое, четвёртый считал.

Расходились по вахтам. Костыль уходил последним и ворчал уже из коридора, через переборку: что щётку ему всё равно вернут, потому что у штурмана всё лежит, как у слепого, и штурман найдёт её в темноте, а Костыль найдёт её раньше. Керро убрал карты в один карман, щётку в другой. Стол остался ровным. Три кружки на сушилке стояли, не качаясь.

Кабель тем временем обживался на мне со скоростью, которой я не ожидал. К концу первой недели он перестал ощущаться грузом и начал ощущаться частью комплекции, как часы у тех, кто их носит смолоду. Появился жест: тыл ладони к левому боку, на ходу, не глядя. Появилась и обратная сторона: однажды в душевой, сняв куртку, я поймал себя на секунде беспокойства, куда дел, и это была секунда из репертуара людей, которых я раньше не понимал, тех, что дважды проверяют запертую дверь. Теперь понимал. Дверь у них не заперта, вот в чём дело. У них когда-то была не заперта дверь, и с тех пор они проверяют не замок, они проверяют тот день. Я проверял свой: одиннадцать сорок две, порт, девять минут. Жест снаружи выглядел как привычка аккуратного человека. Изнутри это был обход поста. Разница не видна никому, кроме часового, а часовой у меня в штате один и увольнительных не просит.

Мири к жесту отнеслась со свойственной ей точностью. На третьи сутки, в наушник:

— Частота проверки кабеля: четыре целых две десятых раза в час. Предлагаю считать не тревожностью, а тактовой частотой.

— Тактовую частоту держат стабильной.

— Держим.

К концу второй недели я перестал замечать, что проверяю, и Мири сообщила, что частота упала до трёх, а потом перестала сообщать.

Вахты у нас с Керро сходились нечасто: пилоту на перегоне положена рубка, механику машинное, пересечение по графику короткое. Но на втором перегоне легли долгие спокойные часы, трасса шла чистая, Мири в моём наушнике молчала по-рабочему, и я поднялся в рубку с чаем, потому что чинил там накануне кресло и хотел спросить, как спина. Про спину Керро не ответил, то есть ответил по-своему: откинулся на третий градус, кресло промолчало, и это был отчёт. Я собрался уходить. И тут Керро заговорил сам, что случалось, по моей статистике, реже метеоритной опасности.

29
{"b":"982730","o":1}