Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Говорил он про борта. Перечислил, на чём летал: два имени я знал по справочникам, одно нет, четвёртое он назвал не именем, а «тот, после которого сюда». Говорил без тоски и без гордости, тоном человека, листающего бортовой журнал, где сам он проходит как оборудование.

— На третьем ещё спрашивал. Что везём, куда, кому.

— И что отвечали?

— Одинаково. — Он смотрел в свою пустую трассу. — А вопросы дорогие. На четвёртом перестал.

Я стоял с остывающим чаем и понимал, что мне сейчас рассказывают биографию формулы. Той самой, со стажем: я везу, что везётся. У формулы было детство, и в детстве она была вопросом.

— Я не всегда вёз, что везётся. Просто однажды посчитал, что дешевле не выбирать. У тебя счёт другой. Пока другой.

— Пока?

— Пока считаешь.

Он не поворачивался, не проверял, дошло ли, не добавил морали. Добавил только, помолчав, что кресло теперь молчит, а он двенадцать лет думал, что так и надо, чтобы скрипело.

— Так не надо.

— Теперь знаю.

Чай к тому времени остыл совсем, и я его выпил, холодный, потому что уходить с полной кружкой было бы невежливо, а Керро на невежливость отвечал ещё меньшим числом слов. И всё, дальше вахта, приборы, его градусный кивок мне на выход.

Я спустился в машинное и там, среди своего исправного хозяйства, сформулировал то, что поднялось во мне ещё в рубке, между второй и третьей его фразой. Керро был мной. Не похож на меня, а был мной, через десять лет такого тарифа: те же руки, слышащие машину, тот же короткий словарь, тот же личный регламент, вынесенный из хорошей школы, и внутри всего этого исправного человека тихо, как выработанный реактор, лежал вопрос, который он однажды посчитал слишком дорогим и списал. Списал грамотно, по всем правилам, с оформлением. Двенадцать лет полёта со списанным вопросом. Кресло скрипело, он думал, так и надо.

Мне двадцать один год, и я умею смотреть в зеркала, жизнь тренировала. Но зеркало обычно показывает, что есть. Это показывало, что будет, если счёт, о котором сказал Керро, у меня однажды сойдётся с его счётом. Не упаду, не сопьюсь, не озлоблюсь, ничего драматического: буду вот так же грамотно вести борт сквозь чистую трассу, чинить чужие крепления, говорить «принято» и не помнить, куда списал вопрос. Снаружи не отличить. Снаружи даже лучше: спокойнее, дешевле, без простоев.

Зеркалам не хамят. От зеркал уходят.

Глагол я отметил и убрал, как убирают в ящик инструмент, назначения которого пока не понимаешь, но по весу ясно, что не безделушка. Уходят. Не спорят, не воюют, не перевоспитывают отражение. Выходят из кадра. Куда, я в тот вечер не додумывал: не был готов к ответу, а неготовому задавать себе вопросы всё равно что дёргать горячий разъём, узнаешь много, но потом менять контакты.

Тетрадь в ту ночь получила короткую запись, без номера, потому что это было не кормление, а заметка на полях: почерк Керро в кресле был выправлен под другого человека, и сам Керро выправлен под другого человека, и я теперь знаю, под какого. Дальше я вывел было вторую строку, про то, под кого выправляют меня и каким инструментом, но остановил руку на середине. Строка знала больше, чем я был согласен знать в ту ночь.

Про Дагу за все эти недели сказать почти нечего, и это «почти нечего» само по себе было показанием. Дага был ровен. Не ровнее обычного и не менее ровен: точно такой же, до градуса, и в этой воспроизводимости было своё сообщение. Человек, которому есть что скрывать, обычно даёт помеху: лишний взгляд, лишнее отсутствие взгляда, сдвиг интонации. Дага не давал ничего. Либо скрывать было нечего, либо передо мной работал учёт такого класса, что помех не бывает по построению. Обе гипотезы объясняли наблюдения полностью, и я оставил их висеть парой, как висят у диагноста две равновероятные причины при недостатке замеров. Замеров не предвиделось. Мы здоровались, сверяли грузовые ведомости, он торговался со мной о глаголах в актах, всё штатно. Только про терминал он больше не заговаривал. Ни разу. Человек, который трижды находил повод помянуть занятный терминал, поводов больше не находил. Тема была закрыта.

Остаток ходки прошёл, как проходит здесь всё: ровно и с приветом от второй биографии. На плановом обходе я нашёл в дальнем жгуте кормового сегмента свежую скрутку, не мою и не Шилову, почерк третьей школы, торопливый, с герметиком поверх, и полчаса просидел над ней с фонарём, выясняя, когда. Выяснил: старая, ей годы, просто жгут при последнем манёвре повело и скрутка вылезла на свет. Переделал по-человечески. Но полчаса, которые я просидел, выясняя, чья это рука и не была ли она тут вчера, были новые полчаса. Раньше я в чужом почерке читал биографию борта. Теперь первым делом читал угрозу, и только вторым биографию. Порядок чтения сменился, вот что сделали с моим ремеслом те девять минут, и я не уверен, что порядок вернётся.

Мири всю ходку работала со мной парой, штатно, и была, если это слово к ней применимо, сосредоточенна. Почерк того пакета она держала в архиве и на мой вопрос, зачем хранить, ответила без паузы: почерк храню, пригодится не здесь. Где «не здесь» и когда, я не выяснял. У неё появлялись ответы с дальним прицелом, я это замечал уже не первый раз. Прицелы у нас с ней были направлены, подозреваю, в одну сторону, а два прицела в одну сторону не обсуждают, чтобы не сбивать друг другу наводку.

Один раз за ходку мы с ней позволили себе то, что у нас сходит за отдых: два часа плановой диагностики маршевой пары, которую можно было гнать автоматом, а мы гнали вручную, по старинке, я со стетоскопом, она с спектром, и сверяли ощущения, как сверяют часы. Пара шла ровно, форсированные клапаны пели свою верхнюю ноту в пределах допуска, и на сорок какой-то минуте Мири сказала в наушник:

— Расхождение между твоим ухом и моим спектром за семь лет сократилось с четырёх процентов до полутора.

— Кто из нас сдвинулся?

— Оба. Направление сближения оценке не подлежит.

Это была шутка. У неё редкие, сухие, по спецзаказу, и я эту запомнил к остальным восьми, за семь лет девять штук.

Выводов она не делала принципиально. Это стало у неё стилем: сводки без заключений, наблюдения без рекомендаций, цифры, выложенные на стол, как та газета нужной страницей вверх.

В конце ходки, уже на подходе к узлу, борт узнал новость, и новость сменила на борту погоду.

Лоран собрал всех на камбузе, что само по себе было событием: обычно распоряжения ходили по одному, каждому в его отсек, каждому его порция. А тут все, и стол, мною чиненный, впервые после ремонта работал по назначению на полном составе, и я отметил, что Лоран стоит во главе его, как стоят во главе стола, а не во главе совещания. Он умел и это: мебель при нём сама выстраивалась в декорацию.

Заказ он приберёг. Начал с байки, и я впервые услышал одну из них целиком, без оглавления. Про грундскую артель, которая переставила катер без крана.

— Был у меня узел, Форк, где кран стоял один на четыре пирса и ломался по расписанию, которое знал весь узел, кроме начальника крана. И была артель, восемь грундов, ровно восемь, бригадир с именем, которое я не выговорю трезвым. Поспорили они с диспетчером, что катер, двенадцать тонн, ровно, переставят с третьего пирса на первый за ночь, без крана, за сорок кредитов, ровно сорок. Диспетчер согласился, потому что смеялся. Утром катер стоял на первом. Ни царапины, ни следа, ни одного слова о том, как. Диспетчер заплатил и спросил. Бригадир сказал: «Руками». И больше за семь лет никто от них ничего не добился.

Стол смеялся, Костыль громче всех, Керро одним углом рта, и я смеялся тоже, потому что байка была хорошая, а грунды в ней были настоящие: восемь молчащих существ, которые спорят делом. Только числа я по привычке отметил на слух: восемь, двенадцать, сорок, все ровно, все литые. Тогда, за столом в день второго рождения борта, я только подозревал. Теперь слышал. Смеяться это не мешало. Литьё тоже бывает красивым.

Заказ, сказал Лоран. Большой. Месяц работы, конец сезона, маршрут дальний, с догрузкой по пути.

30
{"b":"982730","o":1}