Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Мстить.

— Уточни объект.

— Борт.

— Руки не поднимутся. Ты сам сказал: борт не виноват.

— Лоран.

— Чем?

Нечем, а главное, незачем. Я разобрал это «незачем» до конца, вслух: сломанный Лоран означал бы, что маршрут с девятнадцатью контейнерами повезёт кто-то другой, тем же порядком, по тем же бумагам, только, возможно, хуже умеющий, и арифметика следующего отказа выйдет не девятнадцать минус четыре, а всё минус всё.

— Убрать одного возчика не значит закрыть дорогу. — Это Мири. — А стать тем, кто убирает возчиков…

— Это перейти в сорт Лорана с чёрного хода. Дверь закрыта.

— Остаться и менять изнутри.

На этой двери я задержался. За ней слышался целый обжитой мир: механик с долей, с весом, с лучшими руками сектора, потихоньку выправляющий борт, выторговывающий базовую шину, страхующий грузы своим ухом. Год такой работы я себе даже представил, в деталях.

— Прецедент. — Одно слово, из наушника.

— Шило.

— Шило пробовал это с лучшей позиции: старожил, свой, с гордостью за борт. Итог подшит в архиве. Изнутри этой таблицы меняется одна графа. Цена твоего молчания. Она растёт.

— Это и называется здесь ростом.

— Вариантов, дающих изменение системы, не вижу. Вариант, дающий изменение выборки, один. Выход.

Выборка. Я оценил слово. Система остаётся, но в ней становится одним измеряемым меньше. С точки зрения статистики событие ничтожное. С точки зрения измеряемого, единственное доступное.

Решение о доле за спецзаказ я принял той же ночью, между делом, и оно далось легче всех, потому что было не решением, а констатацией. Деньги лежали начисленные, лучшая ведомость за полгода, как и было обещано. Я посмотрел на цифру один раз. Эти деньги не сходились. Я веду только те таблицы, которые сходятся. Что с ними делать, я тоже знал, сразу, без перебора, но исполнению было не время: такие операции делают на узле, а не в перегоне. Я записал себе порядок действий, одной строкой, без сумм, и закрыл вопрос до трапа.

Маршрут «если уйти» Мири посчитала за ночь, буднично, как считают погрузочный план. Маршруты она умела с «Дятла». Этот был проще: не к сроку, а от места. Узел приписки, куда мы шли, был перекрёстком: оттуда ходили рейсовые в четыре стороны, и по каждой стороне она выдала мне сводку с ценами, сроками и классами бортов, ровную, без рекомендаций, потому что рекомендации в этом деле были моей графой. Я читал сводку и чувствовал под ней ещё один слой, непоказанный: цены на что-то она уже давно собирала отдельно, я видел хвосты этих запросов месяцами. У неё была бухгалтерия втайне от меня. У нас в семье так уже делали, и я знал теперь: это не скрытность. Это подарок, который до времени не показывают.

Разница с прошлым разом мне была видна вся, а такие разницы и есть измерение жизни. Полгода назад маршрут ухода с «Дятла» был поступком: его считали ночью, тайком от самих себя, и каждая цифра в нём весила как признание. Теперь маршрут был исполнением решения владельца. Владелец решил, машина посчитала, рутина. Мири вела себя ровно так, буднично до демонстративности, и в этой будничности я через сутки расслышал вторую посылку, поданную её обычным способом, без слов: она переводила моё решение из разряда драм в разряд операций. Операции исполняются. Драмы пересматриваются. Она страховала меня от пересмотра самым дешёвым из доступных ей способов, тоном, и способ работал.

В журнале у неё в ту ночь появилась строка, которую она показала сама:

— Раздел «Ласка» готовлю к закрытию. Итог раздела считать рано. Итог считается на выходе.

Работал я эти сутки так, как работают перед сдачей дел, хотя дел у меня ещё никто не принимал. Это устройство рук, его не выключить: если уходишь, оставь машину лучше, чем взял. Я закрыл все хвосты регламента, переписал набело свои схемы второй биографии, довёл до ума личный перечень уплотнений на границе ресурса и вложил всё это в журнал обслуживания, в необязательные графы, полными формулировками, с обоснованием выбора материалов. Для кого я это делал, я понимал прекрасно: для следующего почерка. Следующий почерк придёт сюда так же, как пришёл я, с ящиком и с ухом или без уха, и получит у трапа три версии про меня, и пусть хотя бы в журнале ему достанется правда про железо. Правда про остальное в журналы не помещается.

Дага за весь перегон сказал мне четыре слова, и все четыре по делу:

— Принял отчёт по расходникам. Про рапорт он, разумеется, знал раньше всех, кроме Лорана: документы на этом борту были его кровеносной системой, и движение любого бланка отдавалось у него, я думаю, где-то под рёбрами. Он ничем этого не показал. Только в последней ведомости расходников, которую он мне вернул подписанной, в графе «замечания» стояло «нет», выведенное чуть тщательнее обычного. Я решил считать это рукопожатием. По курсу этого борта, один к одному.

Ночью перед тем Костыль приходил к хлысту.

Я застал его в машинном в конце вахты: он сидел на бухте, той же, на которой сидел после аварии, и перематывал силовой хлыст. Тот самый, сорок метров, который он тащил по палубе и который потом четыре часа перематывал с обожжёнными ладонями. Перемотал тогда плохо, сказал он, не поднимая головы, и я посмотрел: действительно, плохо, с перехлёстами, с бухтой, которая при разматывании легла бы восьмёркой. Я сел напротив и взял второй конец. Работали молча, час, может, больше: он подавал, я укладывал, виток к витку, как укладывают то, что в следующий раз понадобится быстро.

Ладони у него зажили криво. Я видел это, пока он подавал: кожа на сгибах стянулась и блестела, и хлыст он держал теперь не как кабель, а как что-то горячее, по памяти рук. Один раз он сказал, о кабеле:

— Этот с борта. Первая вещь, которую не продам.

Без переворота. Без цены, без «сочтёмся», одним лицом, как про фонарик. Я ответил, как и тогда, что кабель казённый, и добавил, что продавать его нельзя по описи. Костыль сказал, что по описи нельзя всё, что он продал за три года, и замолчал, и я понял, что услышал правило, которого у него не было до аварии: вещь, которая держала, не продаётся. Бухту мы доложили до конца, он поставил её на место, в комплект, ровно, по разметке, которую я сам делал во вторую неделю, и ушёл, не сказав больше ничего. Разметку он, выходит, знал. Знал всё это время, и место хлыста, и место топора, и место, где у меня лежат пломбы. Просто не брал.

Днём случился Костыль.

Он пришёл в машинное в конце моей вахты, потоптался у верстака, что было на него не похоже: Костыль по жизни либо шёл, либо стоял, промежуточных состояний у него не водилось. Потом достал из кармана свёрток из чистой ветоши, положил на верстак и развернул. В ветоши лежала щётка. Моя щётка, из закупки на сером рынке, из тех самых списанных, что он продал мне однажды с надбавкой за подбор, только эта была из тех, что я тогда не выкупил и о которых не вспоминал: она числилась у меня в описи как «утрачено, вероятно при перекладке», и опись я подписал сам, не веря ни одному своему слову.

— Нашёл вот. Твоё.

— Спасибо. — Я взял щётку. — Надбавки за подбор не будет?

— Не будет, — сказал Костыль. — Своё же.

Остальное он говорил лицом, и лицо у него работало тяжело, с перегрузкой, как механизм, исполняющий операцию, не предусмотренную конструкцией. Костыль за полгода продал мне моего же зажима, мои же щётки и, подозреваю, пару мелочей, пропажи которых я не заметил. Костыль не возвращал вещей никогда, это был его способ дышать. Сейчас он стоял и возвращал, сам, без цены, без прибауток, впервые в жизни, и я понял, что это такое, раньше, чем додумал: гадюшник хоронит по-своему. Он возвращает краденое. Я принял щётку, сказал «спасибо», и он кивнул и ушёл быстро, как уходят с кладбища. Отпевание засчитано.

Щётку я положил в ящик, к щупу Корда. Ящик тяжелел правильно.

Костыль знал про рапорт, конечно: на борту, где документы это кровеносная система, о движении бланка узнают по пульсу. И Костыль, единственный из всех, отреагировал не учётом, не молчанием и не четырьмя словами по делу, а обрядом. Кривым, из ворованного, единственным, какой умел. Я перебрал в памяти его полгода: два настроения, урок замка, лоток сувениров, проданные мне мои же щётки, обожжённые о клеммы ладони, которые он никому не показал, слишком весёлые шутки при представителе. Из всего гадюшника Костыль был единственным, кто боялся по-человечески и прощался по-человечески, и то, что делал он это через краденое, говорило не о нём. Это говорило о месте: здесь даже человеческое приходилось проводить контрабандой, минуя ведомость. Костыля я с того дня держал в голове не по графе «кто прав», а по графе «кто живой».

48
{"b":"982730","o":1}