Песня в тот вечер тоже была.
Он заявил, что такой стол без песни нарушение технологии, что он это уже говорил и повторяет для протокола, и запел. Без просьбы, без разгона, тем голосом, каким торгуют: негромко, с уверенностью в товаре. Песня была окраинная, причальная, из тех, что поют на разгрузке, когда руки заняты и рот свободен, и слова я запомнил с первого раза, потому что в них был счёт.
Вёз я соль на Седьмой, да Седьмого не стало,
вёз я масло на Третий, да Третий закрыт,
а довёз я домой то, чего не бывало,
и домой не дошёл, потому что забыт.
Припев он спел дважды, и на втором разе к нему, не поднимая головы от кружки, ровно, как сообщают курс, присоединился Керро:
А по счёту всё сходится, всё как всегда:
что довёз, то в графе, что не вёз, то вода.
Я сидел и слушал, как пилот, у которого дневная норма шесть предложений, поёт припев целиком, в тон, не сбиваясь, и лицо у него при этом не менялось, и понял, что слышу эту песню не второй раз: Костыль пел её за первым столом, а до того её пели на всех причалах, где я был, я просто не разбирал слов за трелями. Костыль закончил, посмотрел на нас обоих и сообщил, что куплетов там ещё одиннадцать и все про то же, и что остальные он споёт, когда будет за что. Керро допил чай. Я ничего не сказал: у песни был баланс, и сводить его за столом было бы невежливо.
Расходились не поздно: стояночная дисциплина, вахты никто не отменял. Я задержался прибрать стол, и, вытирая столешницу, поймал последний тёплый кадр дня: на выправленной плоскости стояли три кружки, забытые владельцами, разные, как сами владельцы, и все три стояли ровно, не качаясь. При прежней опоре хоть одна да качалась бы. Мелкое достижение, площадью в столешницу. Я внёс его в тетрадь между делом, одной строкой, не подозревая, что строка эта окажется последней записью спокойного времени, и что мерить я её потом буду не площадью.
Про кубрик в этот день я тоже подумал, коротко и без терминала. Подумал, что впервые за долгое время мне было бы что им написать без обхода минных полей: день без ходки, банка, стол, кресло, всё это писалось бы легко, в любой цензуре. И тут же подумал, что именно такие письма я и не пишу, у меня почта работает по аварийному принципу, включается на событиях, а на погожих окнах молчит. Марк бы сказал на это что-нибудь про масштаб оси. Ладно, сказал я Марку через два сектора, будет длинное письмо. Не сегодня. Сегодняшнее пусть отлежится, дни, как швы, нельзя нагружать сразу.
Цензура в тот год, судя по штемпелям, прибавила в весе: последнее письмо Марка шло десять суток вместо семи, и лишние трое оно, по его же приписке, лежало на ретрансляторе узла. Где лежало и кто читал, Марк не спрашивал. Я не писал.
А после ужина я сделал то, чего не делал ни на одном борту: вылез на обшивку. Легально, в страховке, через верхний технологический люк, формально для осмотра антенного поля, а фактически потому, что день просил точку, с которой его видно целиком. Я сел на тёплую спину «Ласки», пристегнулся к рыму и стал смотреть на стоянку сквозь свод ячейки, прозрачный на этом пирсе ради крановщиков. Перевалка горела огнями до края обзора, по рейду ползли габариты каботажников, где-то далеко, на разгонной, вспыхнул и ушёл в точку чей-то маршевый. Под ладонью, сквозь обшивку, ровно дышал дежурный контур. Внизу, в каюте, стояла банка с адресом, в журнале росла графа с рабочим названием, в ящике лежал щуп рукояткой к себе.
Со стороны «Ласка» выглядела приличным бортом. Я, надо полагать, тоже: сидит человек на обшивке, при страховке, при деле, при доле. Мы друг другу шли. Эту фразу я записал позже, уже в каюте, и рука над ней не задержалась ни на волос, вот что важно. В тот вечер это была правда без осадка. Я прожил на свете достаточно, чтобы знать, как редко бывает правда без осадка, и достаточно мало, чтобы не спросить себя, почему она случилась именно накануне.
Ночью, уже засыпая, я провёл итоговую сверку дня, по привычке, которую не выключить: что сделано, что отложено, что просится в план. Сделано было на удивление много для суток без наряда: банка, закладка, ящик, кормление, нагреватель, кресло, стол, обшивка. Отложено было одно, и я знал что: цифры к слову на банке. Сколько стоит корабль. Я запретил себе считать это сегодня и запрет выдержал, с трудом, потому что сводка Мири с ценами на корпуса висела в памяти и просилась в столбик. Успеется, сказал я столбику. Столбик согласился ждать, столбики терпеливые. Просилось в план и второе, совсем простое: чтобы таких дней было больше. Это я в план не внёс. Такие дни в план не вносятся, я уже тогда это понимал, они выдаются, как выдаются погожие окна в сезон штормов, без графика и без гарантий, и единственное, что человек может, это опознать такой день вовремя, изнутри, а не задним числом. Я опознал. Ставлю это себе в заслугу до сих пор, потому что дальше пошли дни, которые опознавать было легко, они сами представлялись.
Утром пришёл наряд на разгрузку: соседний пирс, три часа работы краном и руками, Дага попросил меня туда, потому что тамошний бригадир признавал только целинские узлы. Я пошёл. Дага остался на борту, сводить учёт, как он выразился, и я ушёл, не обернувшись, потому что оборачиваться было не на что: обычное утро, обычный наряд, борт у пирса, все на местах.
Разгрузка вышла хорошая, честная, из тех, после которых спина знает, что жила не зря. Краном с будки работал свист, и команды он подавал не голосом, а короткой трелью в два тона, и артель читала эти трели быстрее, чем читала бы слова. Бригадир, кряжистый дядька с целинским выговором, размякшим за годы узла до неузнаваемости, опознал во мне земляка на третьей минуте, по тому, как я поправил строп, и дальше мы работали под его комментарий, который не прекращался и не мешал, редкое сочетание. Узнав, с какого я борта, он крякнул, посмотрел на меня с новым выражением и выдал байку про «Ласку», первую, которую мне рассказали не на борту: будто бы лет пять назад она ушла с этого самого пирса за час до гильдейской проверки, и ушла так ровно, что проверка потом полдня искала в документах пирс, а не борт. Рассказывал он это с восхищением, как рассказывают про чужой красивый обгон. Я слушал и мотал на ус, что в фольклоре узла наш борт проходит по жанру приключений, а не по жанру предупреждений, и что жанр, возможно, зависит от расстояния до трюма.
Трель я в тот день получил и лично. Свист в будке командовал двумя тонами: короткий низкий «вира», короткий высокий «майна», длинный ровный «стоп», и артель читала это, как читают лицо, не задумываясь, а я на четвёртом месте задумался, повёл строп на миг позже, чем надо, и получил сверху, из будки, трель в два тона, короткую, обращённую ко мне, и понял её без перевода. Так получают замечание. Бригадир сказал, не оборачиваясь: «Ничего, он всем в первый день», и это «всем» меня устроило больше, чем устроило бы «тебе одному».
На перекуре, которого у артели не водилось, зато был перерыв на воду, бригадир сел на ящик рядом и спросил, с какой я Целины части. Я сказал, с какой. Он подумал и назвал деревню. Соседнюю с моей, за три часа на тягаче, и спросил, не оттуда ли, где сеялка с перекосом, потому что в тех местах, сколько он помнит, сеяли с перекосом все, по одной сеялке на три деревни. Я сказал, что оттуда. Что сеялку перекосило до моего рождения, что отец чинил её дважды и что перекос после этого стал другой, но остался. Бригадир кивнул так, будто получил накладную с печатью: земляк подтверждён.
Байку про «Ласку» он дорассказал там же, в перерыве, с подробностями, которых не было в первой версии. Проверка, сказал он, была гильдейская, настоящая, с печатью, и пирс она искала полдня по документам, потому что по документам борт стоял у пирса, и пирс был. Борта у пирса не было. Проверка сверила номер пирса, сверила время, сверила диспетчерский журнал, и во всех трёх бумагах борт стоял, а глазами его не было, и проверка в итоге записала, что пирс не найден. «У них в бумагах пирса до сих пор нет, — сказал бригадир. — А у нас вот он. Я на нём сижу». И постучал по ящику, который стоял на пирсе, которого нет.