Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Обходы остались моей последней штатной территорией, и я держался за них, как держатся за поручень. Вечерний обход я делал полностью, по своему листу, который сам себе составил ещё в первую неделю, и в листе этом кормовой сегмент значился одной строкой: «корма: по границе допуска». Я подходил к переборке двадцать второго, клал ладонь, снимал своё ровное дежурное тепло, говорил себе «в норме» и шёл дальше, и каждый вечер эта процедура стоила мне чуть дороже. Потому что «в норме» у механика значит «понимаю, что происходит», а моё «в норме» означало «переборка тёплая, остальное вне юрисдикции». Я произносил формулу исправности над объёмом, о котором знал пока только тепло да ширину сечения, снятую ладонями, и чувствовал себя врачом, которому разрешили щупать пульс через стену. Пульс, кстати, был. Ровный. Я его не записывал: щупанное, будем надеяться, пока никто не читает.

В пятницу со мной заговорил Керро. Само по себе событие: за неделю всеобщего молчания это был первый разговор длиннее вахтенных реплик, и Керро для него выбрал место, как выбирал маршруты, вдали от прямых. Мы столкнулись в техническом коридоре у кормы, где ему делать было решительно нечего, из чего я заключаю, что не столкнулись, а он пришёл. Керро посмотрел на запретную переборку, потом на меня.

— Тёплая?

— По границе допуска.

— Допуск кто писал?

— Не я.

— Вот. — Он помолчал и выдал, ровным своим голосом: — Шила спроси, почём ему встало его мнение.

И пошёл дальше, на пост, не дожидаясь ни ответа, ни вопроса, как человек, который сказал ровно то, что собирался, и ни словом больше. А я остался в коридоре разбирать посылку. Разбор занял вечер. Первое: Керро знал про Шила больше трёх версий, это я понял ещё весной, но впервые он это показал. Второе: слово «мнение». Не «вопросы», не «язык», не «характер». Мнение. У Шила, выходит, было мнение, и у мнения была цена, и Керро эту цену знал или знал порядок цифр. Третье, самое важное, грамматика: «почём было». Прошедшее время. О цене мнения Шила говорили как о сделке закрытой, состоявшейся, по которой расчёт произведён. И четвёртое, о чём я старался не думать и думал: адреса Шила мне никто не давал. Ни разу, никто, за четыре месяца, при пяти версиях его судьбы. Адреса не давали. Давали направление. Все версии, от «повышения» до «запил», показывали в одну сторону: отсюда. Дальше стрелки компас этого борта не работал.

Костыль тем временем разваливался, и я говорю это без насмешки, с уважением к прибору. Он начал терять вещи. Свои. Вот это надо понимать в местном контексте: Костыль, у которого чужое находилось раньше, чем терялось, который продавал мне мои же щётки с надбавкой за подбор, потерял за неделю зажим, перчатку и любимый фонарик, штурманский, не тот, что ушёл с лотка на рынке, а свой, с которым не расставался. Фонарик потом нашёлся у него же в рундуке. Он показал мне его в коридоре, как показывают найденную вещь на рынке.

— Видал? Своё. Сам у себя нашёл.

— Надбавка за подбор будет?

— С себя не беру. — Серьёзно, и облегчения в его голосе было больше, чем полагается по цене фонарика. Фонарик, добавил он, не глядя, штурманский, с его второго борта: штурман положил его на стол перед тем, как пошёл с людьми в одинаковом, и больше за ним не вернулся, а Костыль с тех пор носит. Сказано было без переворота и без цены, одним лицом, и я понял, что услышал про Костыля больше, чем за четыре месяца, и что переспрашивать нельзя. Костыль, теряющий своё, это уже сводка штормового предупреждения. Я вписал его в свой мысленный журнал именно так, между барометром и анемометром, и стал поглядывать на него, как поглядывают на стрелку при падающем давлении. Стрелка лежала у красного сектора и мелко дрожала. Я подумал, не постучаться ли к нему, просто так, за инструментом, которого мне не нужно, дать прибору выговориться. Не постучался. На этом борту чужое давление не стравливают: чужое давление здесь учитывают и, я начинал догадываться, при случае продают.

В субботу ночью мы с Мири сделали то единственное, что нам оставили: посчитали.

Формулирую задачу, как она стояла. В кормовых объёмах смонтировано неизвестно что, доступа нет, датчиков нет, в сети нагрузка не значится. Требуется определить характер груза, не пересекая ни одной запретной черты, по данным, которые не запрещены, потому что их невозможно запретить: борт стоит в поле тяготения, борт обдувается воздухом, борт греется и остывает. Физику в допуск не вписали. Забыли или не сумели, но физика осталась моей на всю глубину, и мы с Мири работали в ту ночь, как работали семь лет, парой, шёпотом цифр, только теперь оба на одной, урезанной норме зрения.

Масса. По маркам осадки на опорах и расходу компенсаторов при стоянке я снял вес борта с точностью до полутора процентов, вычел паспорт, вычел топливо по своим же замерам, вычел снятое и погруженное по ведомостям, которые проходили через мои руки. Остаток не сходился. В корме стояло смонтированного на четыре с лишним тонны, и это без груза, это оборудование. Четыре тонны оборудования на объём, который я знал в лицо, давали плотность монтажа, какой не бывает у складских стеллажей и бывает у систем жизнеобеспечения.

Энергия. Переборка двадцать второго шпангоута, все эти месяцы стоявшая холодной, теперь была тёплая. Не горячая, я не про аварийный нагрев, а именно тёплая тем ровным дежурным теплом, которое я щупал ладонью ещё у верфи и теперь измерил как следует, по сетке точек, за трое суток. Тепло держалось стабильно, сутками, с малым ночным провалом. Так дышат системы с термостатированием. Склад не термостатируют с точностью до долей градуса. Термостатируют то, что портится.

Воздух. Самое красноречивое. Новую магистраль, которую при мне тянули к вентиляции, я обмерил снаружи, по кожуху, рулеткой, ночью, имея на это полное право: кожух шёл по моему коридору. Сечение я знал наизусть по справочнику. Такое сечение не ставят ни к аккумуляторным, ни к складским. Такое сечение ставят там, где считают газообмен. Где-то за переборкой был запроектирован воздух. Много воздуха, с запасом, с резервированием: магистраль была вторая, дублирующая, первую они врезали внутри, я слышал по звукам ещё на верфи.

Работали мы с ней в ту ночь по военному протоколу, который сложился после оценки сам собой и к той неделе оброс подробностями. Ничего в судовую сеть, ничего в эфир: только кабель, который я ношу на себе слева, весом с ремень, и жест проверки которого Мири когда-то предложила считать тактовой частотой. Частоту в ту ночь я держал повышенную, признаю. Все замеры руками, все записи в её память за тремя слоями скучной легенды, черновики я стирал с планшета после каждого переноса, а самые важные цифры вообще не доверял электронике: держал в голове, по-целински, как отец держал урожайные сводки, не веря конторским книгам. Четыре тонны, доли градуса, сечение в ладонь. Голова, набитая такими цифрами, спит плохо, зато её не вскроешь через грузовой порт.

Один раз за ночь Мири прервала счёт сама, что делает редко:

— Уточнение. Расчёт веду в рамках пункта о резерве. Если результат создаст тебе угрозу, остановлюсь.

— Угрозу мне создаёт не результат, а груз. Незнание в моём ремесле ещё никого не спасало.

Она помолчала свои три секунды и продолжила считать. Уже под утро, между колонками, я сообразил, что это было: она предлагала мне дверь. Единственную, которая ещё открывалась изнутри: не знать. Я отказался, не заметив, что отказываюсь, и дверь закрылась вместе с остальными. Не жалею. Она была вежливой, эта последняя дверь.

Мири свела три колонки в четыре утра.

— Масса, термостатирование, газообмен. Повезём то, что дышит. Или должно дышать.

Одна строка, которую я прослушал, и переспросил, и потом сидел над ней до конца ночной вахты. В декларации это поедет сборным грузом, и вот тут у меня в голове сошлась вся окраина разом: разница между строкой в декларации и содержимым трюма и есть здешний товар, а весь прейскурант молчания только приложение к ней, мелким шрифтом.

38
{"b":"982730","o":1}