Вопрос мой был короткий: почему. Костылю накануне я его не задал, Костыль приметы не объясняет; капитану задал. Объяснение пришло немедленно, готовое, тёплое, номер три по моему каталогу:
— Маяк выдаёт график, Форк. График продают конкурентам: где ходим, когда ходим, с какой скоростью гружёные. Молчим не от закона. От жадности чужих.
Логика была безупречная. Я отметил это отдельно: логика была по-настоящему безупречная, конкуренты существовали, графики действительно продавались, я сам слышал в очереди на перевалке, как торгуют чужими расписаниями. Торговали, между прочим, не только гильдейскими: за патрульный график буфера в тот месяц давали как за груз, потому что обход, положенный раз в декаду для отчёта, в прошлом квартале дважды не вышел вовсе, и знать заранее, выйдет ли в этом, стоило денег. Придраться было не к чему, и именно скорость, с какой не к чему стало придраться, меня и зацепила. Безупречная логика стала приходить быстрее, чем вопрос. Раньше между моим «почему» и его ответом был зазор, пусть в полдыхания, в котором человек выбирал слова. Теперь зазора не стало. Ответы лежали готовые, как пломбы у того мальчишки на лотке: любой рисунок, есть под заказ.
Мы вышли, легли на курс, транспондер замолчал, и я узнал новый звук.
Выключал транспондер, к слову, не я. Я успел прикинуть, что по схеме это моя работа, коробка висит на моей шине, и уже соображал, как оформлю для себя этот наряд, когда выяснилось, что наряд не мой: выключил Керро, из рубки, штатным тумблером, который у нормальных бортов опломбирован, а у «Ласки» стоял затёртый до блеска. Блеск тумблера был документом не хуже ведомости: этим выключателем пользовались часто, годами, и пломбы на нём не стояло так давно, что и следа не осталось. Меня, выходит, даже не пришлось ни о чём просить. Уважительная деталь местной механики: грязную мелочь здесь каждый делал на своём рабочем месте сам, и у каждого она была мелкая, а складывалась в крупную только на общем балансе, которого никто не сводил.
Борт без транспондера звучит иначе. Не тише. Одиноче. Физически ничего не меняется, коробка не издаёт ни звука и весит меньше моего ботинка, но ухо, привыкшее к машине, слышит не только механику, ухо слышит режим. Исчезла из мира одна исходящая строка, и весь борт сдвинулся на полтона: гул тот же, вибрации те же, а идёт машина, как идёт человек, переставший здороваться. Я ловил себя на том, что в ходовой вахте поглядываю на мёртвый индикатор транспондера, как поглядывают на пустующее место за столом.
Мири сказала это точнее меня, ей вообще формулировки давались чище:
— Борт перестал представляться. У млекопитающих это либо начало драки, либо начало стыда. У железа вариантов меньше.
— Который оставила железу?
— Оба. В разной пропорции. Пропорцию сообщу по мере накопления статистики.
Статистика на этом борту копилась быстро.
Перегон был длинный, спокойный, и я употребил его на дело, которое зрело с первой ходки: на археологию.
Вторая биография «Ласки» лежала передо мной вся, в металле, и я решил прочитать её насквозь, по слоям, как читают шурф. Не из любопытства, хотя и из него. Механику положено знать свою машину до заводской грунтовки, а у этой машины между мной и грунтовкой лежали годы чужой работы, неподписанной, неописанной, и я был единственным на борту человеком, которому по должности полагалось в этой работе разбираться.
Методика чтения была простая и трудоёмкая. Я шёл по борту с переноской, зеркальцем на штанге и своей тетрадью и описывал каждую нештатную работу по четырём признакам: сварка, крепёж, разводка, бирки. Сварка выдаёт руку, крепёж выдаёт характер, разводка выдаёт школу, бирки выдают отношение. По четырём признакам работы группируются в почерки, почерки в слои, слои в хронологию, и хронология получается надёжнее любых дат, потому что металл не умеет врать задним числом. Человек может рассказать о себе что угодно. Его сварной шов может рассказать о нём только правду, у шва нет второй версии.
Читал я три вахты, и вычитал вот что.
Доделки шли слоями, и слои датировались почерком. Самый старый слой был чужой, не Шила: грубоватый, сильный, размашистый, сварные точки крупные, с запасом, крепёж перетянут. Тот, кто резал первые «лишние» объёмы и ставил лишние рёбра, работал смело и неаккуратно, вероятно, в спешке, вероятно, не на стапеле, а на ходу, между ходками. Этому слою было лет семь или восемь, по состоянию сварки.
Дальше начинался Шило, и Шило начинался прекрасно.
Ранние его работы я читал с удовольствием, с каким читают хорошего автора: дублирование маневрового контура, то самое, что спасло нас в жёлобе, было его, и сделано было с гордостью. Второй преобразователь тоже его, и поставлен был так, что заводской монтаж рядом выглядел черновиком: Шило развернул блок на пятнадцать градусов против штатного положения, и я минуту не понимал зачем, а потом понял и снял бы шапку, была бы шапка. Разворот выводил все точки обслуживания в зону досягаемости одной руки. Заводу было всё равно, завод обслуживает на стапеле, а Шило ставил для человека, который будет лезть сюда один, в ходке, в невесомости, и этому человеку он сэкономил по полчаса на каждой профилактике. Мне сэкономил, по факту. Спасибо, коллега, сказал я блоку. Блок промолчал, в лучших традициях борта. Не просто грамотно, грамотно делают за деньги, а с гордостью, которую в металле видно безошибочно: радиусы гиба одинаковые там, где никто никогда не увидит, бирки на каждом отводе, сварные точки в линию, как строчка хорошей швеи. Человек, который так работает, любит не заказчика. Он любит ремесло и подписывается каждым швом.
А потом, слоем выше, годом-двумя позже, почерк начинал портиться.
Не сразу и не в качестве. Держалось всё: прочность, герметичность, ресурс. Портилось то, что сверх прочности. Исчезли бирки, сначала с второстепенного, потом отовсюду. Радиусы поехали: где как получится. Сварные точки из строчки превратились вразброс, прочно, но уже без строя. Последний слой работ Шила, самый свежий, лежал на кормовых объёмах, и это была работа человека, который всё умеет и ничего не хочет: быстро, крепко, безлично, лишь бы сдать. Так халтурят не от усталости рук. Усталость рук я знаю, она выглядит иначе, у неё дрожит линия, а тут линия была твёрдая. Тут устало другое место.
Поверх Шила лежал ещё один слой, тонкий и недавний: чужие руки на стоянках, герметик без меры, крепёж по секундомеру. Тот самый почерк, что забил мне сетку маслоприёмника в первую ходку. Этот слой историю не продолжал, он её латал, и читать в нём было нечего, кроме того, что после Шила машину никто не любил.
Почерк портится не от рук. От вопросов, которые руки себе задают.
Я сидел перед последним слоем шиловской сварки, светил на неё переноской и читал историю человека, которого никогда не видел, полную, с завязкой и развязкой, кроме финала. Пришёл мастер. Полюбил машину. Делал ей лучшее, что умел, и подписывался каждым швом. Потом начал понимать, подо что подписывается. Потом перестал подписываться, а работать продолжал, потому что руки, в отличие от всего остального, увольняются последними. Потом его не стало на борту, и на его место наняли меня, по анкете, не глядя на руки.
Четыре версии, вспомнил я. На повышение, запил, жадный был, на повышение. Металл выдавал свою, и она мне нравилась меньше всех: человек дочитал вторую биографию борта до конца. А я как раз дочитывал, тем же порядком, с той разницей, что он читал годы, а мне выдали конспект.
Между слоями Шила нашлась и одна личная вещь.
За кожухом распределительного щита, в глубине, куда лазят раз в год, у меня застрял луч переноски на чём-то неметаллическом. Я достал. Это была щётка. Ручная щётка для чистки контактов, самодельная, с рукояткой, выточенной из обрезка кабельного короба, и рукоятка была сделана под конкретную ладонь: подогнана, скруглена, отполирована работой до тёмного блеска. Щетина стёрта наискось, под правую руку, и стёрта не за месяц. Я примерил её к своей ладони. Почти впору, на полпальца шире. Инструмент, который делают для себя, единственный сорт имущества, который не бросают. Его забывают, это да, но забывают в двух случаях: когда уходят внезапно или когда уходят так, что имущество перестаёт иметь значение.