Я почистил щётку, повесил её на штатное место у щита, гвоздик под неё там был, тёмный след на переборке совпал с силуэтом. Пусть висит. Хозяйство должно сходиться, даже чужое. Особенно чужое.
На этом перегоне случилось и второе спасение. Малое, без жёлоба и без счёта до трёх. На исходе второй вахты я услышал в кормовом отсеке, том, что при «лишних» объёмах, запах.
Запахи на борту это отдельный канал связи, младший брат слуха, и я его держу открытым всегда. У исправной машины запах ровный, смесь из масла, озона и тёплой краски, к нему принюхиваешься за неделю и перестаёшь слышать. Любая примесь в этой смеси кричит. Горелая изоляция кричит про электрику, кислое про вентиляцию, а гидравлика пахнет сладковато и жирно, ни с чем не спутаешь, и означает всегда одно: где-то система отдаёт наружу то, чему положено ходить по кругу. Гидравлика. Источник я нашёл за двадцать минут: питающая линия, которая уходила сквозь переборку в «лишний» объём, дала течь на штуцере с моей, законной стороны переборки. Подтяжка, замена уплотнения, опрессовка, час работы, рутина.
Рутиной оно и прошло. Я перекрыл, слил, заменил, опрессовал, записал в свою тетрадь-регламент, и только на следующие сутки, на ходовой вахте, глядя на исправный манометр, задал себе вопрос, который обязан был задать до, а не после: что питает эта линия.
Линия уходила за переборку, в объём, которого нет в регистровой схеме, и что-то там делала. Что-то гидравлическое стояло внутри «лишнего» объёма, потребляло давление и имело право на течь, и я это что-то вчера обеспечил питанием, не спросив себя ни о чём, на чистом автомате: система течёт, механик чинит. Не мой отсек, сказала формула, но чинить-то моё.
Сутки. Автомат сработал, а поймал я его через сутки. На «Пеликане» я бы поймал себя в ту же минуту, на «Дятле» вопрос не возник бы, потому что там не было объёмов вне схемы. Здесь автомат уже оброс местной смазкой и работал бесшумно. Сутки это много. За сутки я успел собой погордиться: хорошая работа, чистая опрессовка, час от запаха до нормы. Гордость пришлось сдать обратно, как сдают переплату.
Юмор перегона держал Костыль, и держал на новом материале: он готовился к стоянке.
Подготовка выглядела так: Костыль ревизовал свои закрома, а закрома у него оказались распределённые, по всему борту, в технологических нишах, о половине которых не знал, по-моему, даже борт. Из ниш извлекались предметы, и предметы сортировались на два потока, «в хозяйство» и «на реализацию». Поток «на реализацию» Костыль любовно протирал, укладывал и называл сувенирами с борта. Я присмотрелся к сувенирам. Среди них была кружка с выцарапанной птицей, знакомого мне образца струбцина и три рожковых ключа с клеймом, которое я узнал бы в темноте, потому что таким же клеймом был бит весь инструментал «Ласки».
— Костыль. Это же наши ключи.
— Наши. — С достоинством. — Потому и сувениры. С борта. Был бы чужой инструмент, была бы кража, а так, смотри: борт свой, ключи свои, продаю своё. Коммерция чистая, как слеза.
— А работать мы чем будем?
— Так я же по одному из тройни. — Моя непонятливость его оскорбила. — Их же на заводе по три кладут. Одним работаешь, второй теряешь, третий лишний. Лишние и продаю.
Экономическая теория третьего ключа была неуязвима изнутри, как всё у Костыля, и я отступил, взяв с него слово, что размер тройни он впредь будет согласовывать с механиком. Слово Костыль дал легко, с запасом, как дают в долг чужое. Тройню он, я потом проверял, считал честно.
Мири в те же дни провела свою границу, и провела её так тихо, что я узнал о границе только ночным докладом.
На промежуточной перевалке, где мы брали воду и сдавали два попутных места, у соседнего причала стоял чужой борт, каботажник, старый, ушатанный, и Мири с обвязки, штатно, как делает всегда в порту, вела пассивный учёт окружения. Ночью, уже в перегоне, она доложила мне результат, шёпотом канала, без журнала:
— На каботажнике след доделок. Похожих на наши. Кормовой объём вне схемы, глушение сигнатуры, почерк другой, школа та же. Диагноз в порту не озвучен. Озвучиваю здесь. Причина задержки озвучивания: диагност, который видит слишком много, стоит дорого. Продают дорогое.
Я лежал в темноте и разбирал эту запись по составу дольше, чем она заслуживала по объёму.
Для начала я оценил саму конструкцию доклада, потому что конструкция была новая. Она доложила не только факт, она доложила задержку факта и причину задержки, отдельными строками, как оформляют в хорошем журнале отступление от процедуры: что сделано, когда сделано, почему не в срок. То есть она не просто промолчала в порту, она знала, что молчание в порту есть отступление от нашего семилетнего порядка, оформила отступление документально и вынесла его мне на утверждение задним числом. Безупречная бюрократия в один ход. Меня в Академии учили так оформлять три семестра, и я до сих пор путаю графы.
Первое: таких бортов, выходит, не один. Школа. У «лишних» объёмов была школа, и школа работала серийно, где-то стоял стапель, серая верфь, как их тут звали без уточнений и без адреса, где обычным машинам пишут вторые биографии. Это была информация, и информация тяжёлая.
Второе, тяжелее первого: Мири увидела это в порту и промолчала в порту. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что просчитала цену сказанного. Семь лет она говорила мне диагнозы в момент постановки, вся наша работа в паре стояла на этом рефлексе, диагноз не выдерживается, диагноз сообщается. Теперь между её зрением и её голосом появился фильтр, и фильтр она поставила сама, без совещания со мной, и доложила уже готовый порядок: вижу, оцениваю, выбираю время и канал.
Она стала осторожнее меня. Впервые за семь лет. Я всегда шёл первым в вопросах безопасности, я был старший в паре по этой части, я прятал её от досмотров, глушил перед сканерами, сочинял легенду. Теперь напарница фильтровала диагнозы, которые я бы, пожалуй, в порту ляпнул вслух, в переговорник, по цеховой привычке делиться интересным. На этом борту интересное не сообщают, и она поняла это раньше и глубже меня, потому что из нас двоих именно она была товаром.
— Принято. — В темноту. — Порядок утверждаю.
Больше мы это не обсуждали. Некоторые повышения по службе оформляются одним словом, и в ту ночь в нашей паре сменился старший по безопасности. Прежний старший возражений не имел. Прежнему старшему было двадцать один, и он засыпал на борту, который не представляется, под нотой, которую сам же обеспечил питанием.
На промежуточной перевалке, где всё это случилось, я впервые увидел, как борт без имени принимают свои.
Мы подошли с молчащим транспондером, и я ждал процедуры опознания: запрос, пароль, что-то же должно заменять голос борта. Заменял его, как выяснилось, подход. Керро подвёл «Ласку» к причальной зоне по определённой траектории, с определённой стороны, с определённым темпом гашения скорости, и диспетчерская будка выдала швартовную без единого вопроса. Траектория была паролем. Борт опознавали по походке, как опознают своих в темноте, и в этом было что-то одновременно уютное и нехорошее: уютное, потому что мастерство, нехорошее, потому что процедура опознания по походке нужна только там, где по имени спрашивать не принято.
Пока стояли, я видел с палубы ещё два борта с мёртвыми транспондерами, оба пришли и ушли той же манерой, тихие, вежливые, безымянные. Целый слой движения, которого нет ни в одном расписании. Обычный портовый мир жил поверх: грузчики, грундская артель на тяжёлых местах, весовые, ругань диспетчера, а под ним, не смешиваясь, шёл второй поток, и оба потока пользовались одними причалами и делали вид, что друг друга не видят.
Воду брали там же, и покупалась она не так, как везде.
Водовоз подъехал на платформе с цистерной, человек, немолодой, в робе, из которой он, по-моему, не вылезал с тех пор, как её выдали, и подключил шланг к нашему приёмному без единого слова. Платил ему не Дага. Платил Костыль, и платил не деньгами: вынес из тамбура два предмета, завёрнутых в ветошь, и протянул водовозу оба. Тот развернул первый, кивнул и убрал в ящик под сиденьем. Развернул второй, посмотрел, завернул обратно и вернул Костылю.