Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Я прочитал пункт дважды. «Докладывай до» было моим правилом, старым, выстраданным: любое действие, которое может кончиться вопросами, докладывается напарнику до, а не после. Правило всегда смотрело в одну сторону, от меня к ней, потому что действия совершал я, а она была той, о ком докладывают. Теперь оно стало двусторонним. Она записала себя в действующие.

Я принял дополнение кивком, буднично, как принимают у сменщика исправную вахту. Отмечать словами было нельзя, торжественность испортила бы запись, а запись была правильная. Просто я понял: моя напарница провела границу собственной инициативой, потому что мир вокруг начал интересоваться ею приборно, и она сочла, что защищаться в одностороннем порядке больше не арифметично.

Семь лет назад в подвале свалки я собирал питбой из утиля и думал, что собираю инструмент. Инструменты не дополняют правил. Я стараюсь пореже трогать эту полку, на ней лежит слишком много выводов, и все дорогие.

К двустороннему порядку прилагался и первый обмен по новому регламенту, в ту же ночь. Мири доложила «до» свои наблюдения за судовой сетью «Ласки», в которую она не совалась, но которую слышала с обвязки, как я слышу машину через переборку. Наблюдений было два, оба точные. Первое: судовая сеть борта сегментирована нештатно, кормовые объёмы отрезаны от общей шины физически, не настройкой, а железом, и в отрезанном сегменте есть свой трафик, редкий, служебный, чужого протокола. Второе: за месяц в сети не появилось ни одной записи о ней самой или о моём терминале, и вот это, доложила Мири, «информативнее наличия: у млекопитающих запись о ценном имуществе не заводится в двух случаях: когда имущество не заметили и когда учёт ведётся не здесь». Не заметили отпадало, полсекунды сканера лежали в протоколе выше строкой. Оставалось «учёт не здесь», и мы оба посмотрели на этот вывод: делать с ним ночью в ходке было нечего.

Костыль развил тему двух настроений в полноценную службу мониторинга: теперь он здоровался со мной утром и по результатам приветствия объявлял в пространство прогноз, «маг сегодня ясный» или «маг сегодня с осадками», и точность его прогнозов меня оскорбляла, потому что была выше, чем у моего собственного самонаблюдения. На «с осадками» он ко мне до обеда не подходил ближе трёх метров, и это была самая деликатная форма заботы, какую я встречал на гражданке. Однажды я попробовал обмануть прибор и поздоровался бодрее, чем чувствовал. Костыль посмотрел, объявил «маг сегодня с осадками, но врёт, что ясный» и отошёл на свои три метра.

Керро выдал лекцию по навигации окраины, всю целиком уместившуюся в два предложения. Я спросил, можно ли верить местным картам, потому что поправки в них шли пачками и противоречили друг другу. Керро сказал:

— Карта врёт. Но врёт стабильно.

И вернулся к прокладке, как возвращаются, поставив точку. Я полвахты думал над этим: мне изложили основы всей местной жизни, а не только навигации.

Выяснилось, что на «Ласке» есть свои приметы, и приметы были не морские и не лётные, а бухгалтерские. Нельзя пересчитывать деньги до расчёта, спугнёшь ведомость. Нельзя хвалить ходку, пока не сдан груз, подорожает. Нельзя спрашивать, когда придём, придём дороже. Всё местное суеверие сводилось к одному божеству, и божество это было пугливое, с прейскурантом вместо заповедей. Костыль в эти приметы верил истово и по обряду плевал через плечо на каждое нарушение, а поскольку нарушал в основном он сам, то и плевал практически безостановочно, и его окрестности приобрели из-за этого дурную санитарную славу.

У Костыля обнаружилась гордость. Я при нём назвал его должность, матрос-универсал, как стояло в судовой роли. Костыль поправил меня с достоинством, с каким поправляют учёную степень: не универсал, а универсальный. Универсал это который всё умеет одинаково, пояснил он, а универсальный это который за всё берётся. Разницу он считал принципиальной и был, если вдуматься, прав: точность самоописания у него была выше, чем у всей остальной судовой документации.

Третью примету я нарушил лично, на шестые сутки, в ходовую вахту, и нарушение было задокументировано.

Я спросил в переговорник, когда приходим. Спросил по делу: подогреватель топливной магистрали шёл на пределе, и мне нужно было знать, дотянет ли он до стоянки или менять в ходу, а «когда приходим» самый короткий способ получить число. Ответил не Керро. Ответил общий канал, голосом Костыля, которому на общем канале делать было нечего, потому что стоял он в это время у аппарели и к переговорам рубки с машинным отношения не имел.

— Нарушение. — Торжественно, как объявляют результат жеребьёвки. — Третья примета. Механик спросил, когда придём. Засчитано. Откуп по тарифу.

— Какой ещё откуп.

— Обычный. На этом борту откуп работой. Деньгами за примету не берут, примета денег не понимает. Починишь мне одну вещь, и ведомость тебя простит.

Я хотел спросить, какую вещь, и не успел, потому что в канал вошёл Керро. Он сказал одну фразу, ровно, без выражения, тем голосом, которым сообщают курс:

— Придём дороже.

И вышел из канала. А Костыль плюнул через плечо, по обряду, и плюнул он, не отходя от переговорника, так что звук прошёл по всему борту во все динамики разом, сочный, с отзвуком, как выстрел пробки, и следом за ним из капитанской каюты в тот же канал пришёл смех. Лоран смеялся недолго, секунды три, и смех у него был такой же, как всё остальное: тёплый, ровный, с хорошим запасом, и выключился он так же, как включился, без хвоста. Я стоял у щита с ключом в руке и понимал, что впервые слышу, как на этом борту смеётся капитан, и что смеётся он не над Костылём. Над приметой. Над тем, что она работает.

Вещь Костыль принёс вечером. Это был замок с его собственного рундука, сломанный так, как ломают замки только изнутри: язычок погнут, пружина растянута, на корпусе следы отвёртки, которой открывали, не имея ключа. Я спросил, кто его так. Костыль сказал, что он сам, в прошлом месяце, когда искал одну вещь и забыл, что рундук заперт.

— А зачем тебе замок. У тебя же ничего не пропадает. У тебя находится.

— Запирать буду от себя. — Костыль был серьёзен. — От других пока не требовалось.

Замок я починил за полвахты, выправил язычок, поставил пружину от запасного, и Костыль унёс его, как уносят закрытую ведомость. Примета была оплачена, и борт, судя по всему, это зачёл: подогреватель дотянул до стоянки, и на стоянке я его поменял. Когда приходим, я больше не спрашивал. Суеверие тут ни при чём. Просто я понял, что на этом борту число всегда есть, его знают трое, и получить его можно только от самого борта, по звуку, как и всё остальное.

Разгрузка второго заказа состоялась на терминале побольше прежних, и вот там я увидел человека, которого не забуду, хотя видел его в тот раз минуты полторы и на дистанции в двадцать шагов.

Контейнер сошёл по аппарели, и принимать его вышел не приёмщик. Приёмщик как раз стоял в стороне, а к контейнеру подошёл человек в плаще, и плащ был по погоде не этого узла, здесь стояла жара от плохой вентиляции, а плащ был рассчитан на холод чистых, кондиционированных помещений. Человек проверил обе пломбы, не касаясь их, одними глазами, по номерам, кивнул, и контейнер уехал.

За эти полторы минуты на разгрузочной площадке изменился звук. Я не сразу понял, чего не хватает: не хватало диспетчера. Диспетчер терминала, свист, который до того момента вёл разгрузку через громкую связь безостановочно, с руганью и прибаутками, как ведут все диспетчеры во всех портах обитаемого космоса, замолчал. Не сделал паузу. Замолчал совсем, на все полторы минуты, и заговорил снова, только когда человек в плаще ушёл с площадки. Диспетчеры не молчат. Диспетчера не заставит замолчать ни начальство, ни авария, ни конец света, на конец света у диспетчера есть отдельная ругань, а у свиста ещё и отдельная трель, от которой ноют зубы через три палубы. Здесь молчание стояло служебное, выученное, со стажем, как формула Керро.

Лоран, стоявший рядом со мной у аппарели, проследил мой взгляд и представил мне фигуру. Два слова, и в этих двух словах было больше информации, чем во всех его объяснениях за месяц:

11
{"b":"982730","o":1}