Дальше пошло мельче, но гуще: капризный клапан наддува гидравлики аппарели, который я вылечил регулировкой вместо замены, потому что слышал, что он не умер, а обижен; стык шинопровода, гревшийся под нагрузкой, найденный ладонью на обходе раньше, чем его нашла бы термопара; и венец программы, разъём управления маршевой парой, который начал бы чудить на манёвре торможения третьего плеча, а вместо этого был перебран за сутки до, потому что мне не понравился его голос на прозвонке. Голос разъёма, я понимаю, как это звучит. Мне всё равно, как это звучит. Это звучит как минус двое суток возможного простоя, и вот эту арифметику здесь понимали без перевода.
Ритм этих недель был новый. Обычная ходка «Ласки» дышала вольно: перегон, стоянка, люфт, в люфте жизнь. Пакет дышал как компрессор на номинале, без пауз между тактами. Ночная погрузка на втором узле переходила в предстартовую проверку, проверка в вахту, вахта в разгрузку на третьем, и между ними не было ничего, кроме еды по расписанию и сна по остаточному принципу. Я похудел, судя по ремню, на одну дырку и разговаривал в основном с машиной, потому что люди на такой сцепке экономят слова наравне с топливом. Керро на четвёртом плече провёл в кресле шестнадцать часов подряд и вышел из рубки походкой человека, которому кресло стало родственником. Дага спал, по-моему, с ведомостью. Костыль, единственный, выглядел свежим: у него был талант отдыхать внутри работы, науке пока неизвестный.
Мири на пакете работала со мной в паре, штатно, как в лучшие времена: диагностика по ночам, когда борт спал и фон был чистый, утренняя сводка по узлам на границе ресурса, приоритеты на день. Один раз она сняла с термограммы разгонного контура аномалию в четверть градуса, которую я бы сам ловил неделю, и когда я вскрыл кожух, там обнаружился хомут, ослабший ровно настолько, чтобы через месяц стать историей с эвакуацией. Мы починили его за двадцать минут против будущих суток. Она сказала в наушник:
— Соотношение двадцать минут к суткам считаю лучшей рекламой профессии. Рекламу никому не показываю.
Пакет мы закрыли досрочно. На двое суток.
Сдача последнего плеча прошла ночью, буднично, приёмщик, как всегда, не смотрел в лицо, зато Дага, подписывая ведомость, произвёл губами движение, которое я сначала не распознал, потом понял: он считал вслух. Что-то приятное. По борту в тот вечер разлилось настроение, которого я на «Ласке» ещё не видел: не праздник, праздники здесь назначались сверху, а именно настроение, самодельное. Костыль насвистывал и ни к чему не приценивался. Керро в кают-компании разложил карты, игральные, не рабочие, и никто не сел с ним играть, но сам жест был человеческий. Гадюшник в лучшей своей версии, отметил я в тетради, почти дом, если не спрашивать, что в трюме.
Наутро Лоран позвал меня к себе. Не вызвал. Позвал. Разница между этими глаголами на «Ласке» была тарифицирована: вызывают на разбор, зовут в гости, и Костыль, мимо которого я проходил по коридору, оценил глагол мгновенно, поднял бровь и сделал лицом движение, означавшее не то поздравляю, не то соболезную. Позже я выяснил, что у Костыля эти два выражения вообще не различались, и был в этом свой реализм.
В капитанской каюте я до того не был ни разу, дела решались в рубке, на палубе, через переборку. Я шёл и, признаюсь, ждал чего-то в жанре борта: полумрак, сейф, стол с двойным дном. Ошибся по всем позициям.
Каюта Лорана была гостиной умного человека. Светло, просторно ровно настолько, насколько бывает просторно на курьере, и ни одной лишней вещи, причём было видно, что нелишние отобраны не бедностью, а решением. Полки: каталоги, лоции, справочники тарифов за десять лет, подшитые переплётчиком, регламенты двух гильдий, включая ту, что его, по легенде, съела. Ни сувениров, ни оружия на ковре, ни фотографий. Единственной роскошью в каюте был чай: настоящий, листовой, из сектора, где я не бывал, Костыль, видевший банку, называл его столичным, и запах его стоял в воздухе, как отдельный предмет мебели. Каюта человека, который знает цену объёму, записал я потом. И цену всему остальному тоже.
Чай он заваривал сам, при мне, не спеша, и это тоже была часть разговора, хотя не было сказано ни слова. Человек, который на борту с графиком впритык тратит семь минут на заварку, сообщает собеседнику две вещи: что время у него есть и что собеседник этого времени стоит. Я сидел, смотрел на его руки, руки были хорошие, я это отмечал ещё в первый день, на кожухе второго контура, и думал, что из всех инструментов на этом борту самый точный он держит в голосе, а руки так, вспомогательная оснастка.
Он налил две кружки, сел не через стол, а наискось, вполоборота, грамотная посадка, без фронтальной геометрии допроса, и минуты три говорил о пакете. Говорил точно. Не общими словами, не «молодец, выручил», а по узлам: подкачка без слива контура, подшипник до приборов, разъём за сутки до манёвра. Он знал все пять эпизодов, в правильной технической формулировке, с цифрами сэкономленных часов. Кто-то ему доложил, и доложил грамотно, а скорее всего, никто не докладывал, а он сам умел читать судовой журнал так, как я читаю сварные швы. Я слушал собственную рабочую неделю в чужом изложении, и изложение было лучше оригинала. Это, между прочим, отдельное умение: пересказать человеку его работу так, чтобы он сам её зауважал. У Сармы это получалось цифрами. У этого получалось голосом.
Потом он поставил кружку и сказал:
— Двое суток, Форк. На окраине двоими сутками время не меряют, ими меряют маржу. Твои руки в этом пакете заработали борту больше, чем весь мой опыт. Мне не нравится, когда так. Я привык, чтобы вклад и расчёт сходились.
Пауза у него была рассчитана, как стыковочное окно.
— Я не буду поднимать тебе оклад. У оклада есть потолок, а ты не для потолков. Я предлагаю долю. Четыре процента с маржи борта. С этого пакета и дальше, пока контракт живой.
Я молчал, и он дал мне помолчать ровно столько, сколько надо, а потом добавил вторую ступень, и вот она была настоящая:
— Наёмным платят за время. Своим платят с результата. Ты какой, Форк?
Я помню, что в этот момент подумал о технике вопроса. Вопрос был собран как ловушка с одним выходом: любой ответ, кроме «свой», означал бы, что я работаю время, а моё время на этом борту и так было куплено, тут и обсуждать нечего. Я видел устройство. Я его даже мысленно похвалил. И это ничего не изменило, потому что дальше он сказал третье, уже без техники, глядя в кружку:
— На чужом корабле ты никто, какие бы у тебя ни были руки. Наёмный. Строка расходов. А в доле ты совладелец процесса. Хозяин, пусть и на четыре сотых. Разница не в деньгах, Форк. Разница в том, кем просыпаешься.
Не знаю, где он это взял. Досье у него на меня не было, а если и было, то в досье такое не пишут, такое не формулируется в третьем лице. Скорее всего, он просто много лет нанимал людей с окраинных пирсов и знал, что у каждого второго под ветровкой дыра одной и той же формы: все они когда-то стояли на чужой палубе и понимали, что не хозяева здесь ничему, включая собственную усталость. Он бил не в меня. Он бил по площадям, по среднестатистической ране среднестатистического наёмного. Попал в мою. Моя была свежая, ей не исполнилось и года, и на дне её лежал целый борт, который я собрал руками и по которому в последний раз спускался, считая трапы.
Здесь полагается сказать, что я всё взвесил. Скажу иначе, честнее.
Я умею слышать машины. Про людей я в какой-то момент решил, что это то же самое, только тише: те же контуры, те же напряжения, те же уставшие уплотнения, слушай внимательно и не ошибёшься. В той каюте я слушал внимательно. Я слышал, что чай настоящий, что цифры честные, что четыре процента это много и что человек напротив действительно уважает мою работу, всё это было правдой, приборы не врали. Я не слышал только одного: что правда бывает несущей конструкцией у неправды, и что именно такую правду отбирают тщательнее всего. Про людей мой слух давал не картину, а фрагмент, и я принимал фрагмент за картину. Дорогое решение.