Один вопрос я всё-таки задал, из уважения к ремеслу. Спросил, была ли доля у кого-нибудь до меня. Он ответил без паузы, что доля у него на борту вторая за семь лет, первая была у штурмана, который давно списался с бортов и держит теперь контору на приличном узле, и что долю он предлагает не за должность, а за разницу, которую человек делает в марже, а разницу делают редкие. Ответ был гладкий, скруглённый по всем кромкам, и проверить его было нельзя, о чём я подумал уже на своей палубе. Про Шило в ответе не было ничего, и я обратил внимание, что не спросил про Шило сам. Не решился портить разговор, вот честная формулировка. У хорошего разговора на этом борту была своя цена, и я начинал её платить, ещё не подписав ни одной бумаги.
Я сказал, что согласен.
Рукопожатие было правильное, сухое, на полсекунды дольше формального, как тогда, у трапа, в первый день. Рука тёплая. Про тёплые руки я знал всё хорошее и ничего нужного.
Дага оформил долю в тот же день, буднично, дополнением к контракту, одна страница, две подписи, и в этой странице, отмечу, всё было чисто: проценты прописью, база расчёта определена, порядок выплат понятен. Ни одной серой графы. Самый честный документ, какой я подписывал на этом борту, оформлял самое серое, что со мной на нём случилось. Тогда я просто расписался и почувствовал себя, не совру, хорошо.
После подписания я вернулся в машинное и час работал без наряда, так, руками, для головы: перебрал и смазал замки инструментальных шкафов, дело медитативное, ни на что не влияющее. Голове было о чём пожужжать. Она пробовала на зуб слово «совладелец» и выдавала мне результаты. Совладелец процесса, выходило у неё, это когда тебе принадлежит четыре сотых от «везём» и ноль сотых от «что». Я предложил ей заткнуться до вечера. У нас с ней это называлось отложить на осмотр.
Вечером случилась церемония. По-гадюшному.
Никто ничего не объявлял, но к ужину все всё знали, птичья почта работала и внутри борта. Керро, наливая, долил мне первому, молча, не глядя, и это был жест, по здешним меркам, почти торжественный. Дага за ужином сообщил в пространство, что расчётная маржа пакета выше плановой на одиннадцать процентов, и посмотрел на меня так, как смотрят на удачно купленный актив, но без прежнего холода: теперь мы с ним были по одну сторону ведомости. А Костыль дождался конца ужина, отвёл меня в коридор и торжественно, как вручают награду, занял у меня до получки.
— Раз ты теперь свой, — мелочь он уже прятал, — займи. У чужих не занимаю. Принцип.
Я дал. Во-первых, это было смешно. Во-вторых, это было точно: на этом борту так выглядела прописка.
Сама Мири при разговоре о доле не присутствовала: капитанская каюта была чужой территорией, наушник там молчал по нашим же правилам, и о содержании я пересказал ей после, коротко, по пунктам. Она выслушала, помолчала свои две секунды и сказала:
— Статус изменён: доля. Перечитала контракт и дополнение. Графа ответственности не изменилась. Запись оставляю.
— Что значит «оставляю»?
— Запись оставляют, когда вывод не готов, а забыть нельзя. Я не стал развивать. У меня в тетради была своя такая запись, о взгляде на трапе, и она тоже лежала оставленная.
Был в тот вечер и ещё один жест. У трапа, когда узел притушил свет к ночной смене, Костыль передал Керро мелочь. Молча, глядя при этом на меня, и Керро принял её, тоже глядя на меня, и оба ничего не объяснили, как не объяснили и в первый раз, месяцы назад. Тогда я решил, что это какой-то местный тотализатор, и решения своего с тех пор не менял, только теперь направление передачи было обратным: в первый раз платил Костыль, во второй, выходит, платил бы Керро, если бы я разбирался, кто на что ставил. Я не разбирался.
Ещё через день меня догнало последствие, которого я не ждал: изменился мой собственный обход. Я шёл вечером по борту привычным маршрутом, корма, машинное, грузовая, и поймал себя на том, что смотрю на грузовые крепления чуть иначе. Не как механик, который отвечает за то, чтобы держало. Как человек, у которого четыре сотых от того, что оно держит. Разница была микронная, на глаз не видна, но я всю жизнь работаю с микронными разницами и знаю про них главное: они не остаются микронными под нагрузкой. Я записал наблюдение в тетрадь и попробовал его закрыть формулой, что доля у меня с маржи, а не с груза, и что маржу делают мои руки, а не трюм. Формула встала на место со второго раза. То, что со второго, я тоже записал.
Первая долевая выплата пришла через два дня, с расчётом за пакет.
Ведомость на этот раз была даже разговорчива, по своим меркам: кроме итоговой строки в ней имелась расшифровка, маржа пакета, база, четыре процента, арифметика на два действия, проверяемая в столбик. Я проверил в столбик, по привычке принимать работу. Сошлось до единицы. На этом борту до единицы сходилось всё, что было в бумагах, я это давно отметил.
Двести семьдесят. Чистыми, одной строкой, без вопросов со стороны ведомости, у нас с ней давно был договор о взаимном молчании. Три моих оклада разом, если считать окладами то, что я получал за ходки. Я сидел над цифрой дольше, чем над любой цифрой этого года. Деньги, которые приходят быстрее, чем успеваешь понять, за что, имеют особый вкус, и я этот вкус узнал не сразу, зато, узнав, вспомнил, откуда помню. На Целине такие деньги называли чужими. Чужие деньги, говорила мать, это не те, что украл, а те, за которыми не видишь дней. За своими деньгами человек видит дни: вот этот заработан в жару, этот в поломку, этот в ссору с бригадиром. Чужие приходят гладкие, без дней. Я посмотрел на свои двести семьдесят и дней не увидел. Увидел проценты с маржи, а из чего маржа, я к тому времени уже почти умел не. Я отвык от целинского словаря, вот что я записал в тетрадь. Отвыкать оказалось не больно. Это, собственно, и есть плохая новость про отвыкание.
Часть выплаты я в тот же вечер пустил по назначениям, которые не требовали раздумий: перевод Марку в счёт старого долга кубрика, который никто, кроме меня, долгом не считал, и пополнение ремонтного запаса, своего личного, не судового, потому что механик без личного запаса это пассажир с инструментом. Осталось всё равно больше, чем у меня когда-либо оставалось. Остаток лежал на счету и излучал, я чувствовал его сквозь переборку, как чувствую работающий преобразователь. Деньги без назначения это ненагруженная мощность, а ненагруженная мощность, любой механик подтвердит, штука вредная: греет, изнашивает и просится в дело, в любое, лишь бы в дело. Назначение надо было дать, и дать быстро, пока его не дал кто-нибудь другой, у окраины на этот счёт полный рынок предложений.
Ночь после выплаты была тихая, стояночная, и в эту ночь я сделал вещь, которой у меня в планах не стояло.
Я достал рюкзак, вынул со дна жестянку. Номер два, пустую, лёгкую, с той самой вмятиной. Она проехала со мной два борта и полтора сектора, и всё это время лежала на дне как факт биографии: деньги из неё ушли по назначению, до последней монеты, и с тех пор я её не открывал, потому что открывать было незачем. Я повертел её в руках. Жесть отозвалась знакомо, тем самым звуком, из кухни с земляным полом. Класть двести семьдесят в неё было можно. И было нельзя, я это понял пальцами раньше, чем головой: у этой жестянки было назначение, и оно исполнилось, а класть новые деньги в исполненное назначение всё равно что варить новый шов по закрытому клейму. Не по ремеслу.
Я убрал её обратно на дно, и укладывалась она туда со звуком, который я не возьмусь передать буквами, но который всякий поймёт, кто хоть раз убирал на место вещь, закончившую службу с честью. Пустых жестянок в моей биографии было две, и обе пустели правильно: первая в кассе перелёта, вторая в окошке клиники. По жестянкам моя жизнь читалась лучше, чем по документам, четыре признака почерка тут были ни при чём, хватало одного: на что человек копит, тем он и является в сухом остатке. Кем я являлся сейчас, я в ту ночь формулировать не стал. Формулировать должна была следующая банка.