Досмотрел я и финал номера. Из толпы нашёлся скептик, немолодой докер, который громко спросил, а видел ли уважаемый ту изоленту сам. Зазывала, не сбившись, ответил, что сам не видел, но говорил с человеком, который менял масло тому, кто видел, и что в таких делах это считается прямым свидетельством. Толпа согласилась. Я тоже согласился, внутренне: по меркам птичьей почты цепочка из трёх рук действительно считалась нотариальной. Двое из толпы пошли записываться. Двойной тариф им, подозреваю, светил примерно как моя изолента.
Мири отреагировала одной строкой: «Фольклорная единица зафиксирована в новом секторе. Ареал расширяется. Носитель по-прежнему не установлен. Одобряю неустановленность».
Дальше по ряду меня ждало зрелище, ради которого стоило прилетать на этот узел отдельно: Костыль торговал.
Он развернул на углу возле жаровни лоток, застелил его чистой ветошью, что само по себе тянуло на событие, и разложил товар: с десяток мелких предметов, от зажима для карт до штурманского фонарика. Вывеска, начертанная от руки, сообщала: сувениры с борта. Я подошёл ближе и опознал ассортимент. Это были пропажи. Те самые предметы, что за месяцы моего контракта таинственно исчезали по каютам и отсекам, а потом так же таинственно находились у Костыля, который возвращал их владельцам как услугу. Некоторые, выходит, не возвращались. Некоторые дозревали до статуса сувенира.
Я задержался у лотка и стал свидетелем сделки. Покупатель, судя по нашивке, штурман с соседнего пирса, взял в руки фонарик и спросил, работает ли. Костыль ответил с достоинством, что фонарик с борта, где штурман был человек серьёзный и вещей нерабочих не держал. Покупатель спросил, а где теперь тот штурман. Костыль ответил, что тот пошёл на повышение. Я стоял в двух шагах и не позволил себе ни звука, хотя формула была мне знакома до последней интонации: на этом борту на повышение уходили все, о ком не хотелось рассказывать подробнее. Штурман формулу тоже, видимо, знал, потому что кивнул с пониманием и молча сбил цену ещё на десять процентов, и Костыль скидку признал, как признают уместную цитату.
Самое сильное было не это. Самое сильное было то, что покупатели всё понимали. Подходили, вертели фонарик, спрашивали, с какого борта, Костыль отвечал уклончиво и с достоинством, и торг шёл со знанием дела, с поправкой на происхождение, процентов на тридцать ниже честной цены. Круговорот имущества в отдельно взятом человеке вышел на межбортовой уровень и был признан рынком. Я купил у него зажим для карт, свой собственный, пропавший месяц назад из машинного. Костыль продал мне его без тени смущения и даже сделал скидку как своему. Зажим обошёлся мне дешевле нового, так что в убытке я не остался, а за то, что вещь вернулась домой с биографией, доплатить было не жалко. Дома я показал зажим Мири. Она сверила насечки, подтвердила идентичность и открыла в журнале графу, название которой мне понравилось: возвратный лизинг у Костыля.
Обедал я у жаровни, в середине ряда, потому что запах победил план. Жарили что-то местное, слоистое, в листе, с теми самыми специями чужого сектора, от которых у меня третий месяц перестраивалась календарная память: теперь эпохи пахли. Целина пахла пылью и хлебом, Академия столовским регламентом, «Дятел» горячим железом и кофе Флюса, а эта эпоха будет пахнуть вот этим листом и горелой смазкой пополам. Рядом на ящиках обедали докеры и обсуждали новости птичьей почты за сегодня: на дальнем пирсе кто-то кому-то не заплатил, и борт ушёл ночью без огней; в третьем доке нашли контейнер, который никто не признаёт своим, и очередь желающих признать выстроилась к полудню; а ещё, говорили, на дальнем узле Конкордатского пояса портовые вторые сутки не выходили на разгрузку, ждали не денег, а талонов, и борта оттуда уходили с полтрюмами, а кто ждал там груз, тот теперь ждал его здесь; и ещё, говорили, на Тортуге-девять, которую я до того обеда знал только как слово, сменились те, кто держит причалы, и тариф за проход мимо Пояса переписали за одну ночь, так что всем, кто ходит той стороной, считать теперь заново; и ещё, говорили, на узел заходил гильдейский инспектор, инкогнито, и его опознали за час до прибытия.
Последнюю новость рассказывали с гордостью, как спортивный результат, и рассказывали втроём, потому что у результата было три версии и каждый докер держался за свою.
Первый, широкий, с голосом, привыкшим перекрывать лебёдку, утверждал, что инспектора опознали по сапогам. Подошва, сказал он, у сапог была ровная, без палубного износа: у человека, который ходит по палубам, подошва стирается наискось, от трапов, а у этого стёрлась, как у тех, кто ходит по коридорам с ковром. Второй, помоложе, возражал, что сапоги это потом, а сначала инспектор заплатил за лист на жаровне, не торгуясь, и на этом узле без торга платит только тот, кому деньги выдали казённые. Третий, молчавший до того, доел, вытер руки о ящик и сказал, что опознали по другому. Инспектор спросил, где касса.
— По тому, что спросил. Здесь никто не спрашивает. Здесь знают.
Все трое засмеялись, и широкий хлопнул третьего по плечу так, что ящик под ним отозвался, и я понял, что третья версия признана правильной, потому что она была самая короткая. Спросил, значит, чужой. У меня в этот момент во рту был лист, и я прожевал его медленнее, чем требовалось, потому что за весь контракт на этой ветке я не спросил ничего, за что здесь берут деньги, ни разу, и впервые понял, что вёл себя как свой не от ума. От скупости. А скупость здесь сходила за ум без доплаты.
Жаровщица, немолодая, с лицом, которое не запоминают, потому что оно стояло на этом месте всегда, положила мне на ветошь второй лист, которого я не заказывал, и ничего не сказала. Я заплатил за второй лист без торга, и только расплатившись, сообразил, что сделал ровно то, по чему здесь опознают инспекторов. Жаровщица не удивилась. Докеры тем временем перешли к следующей новости, а я ел и слушал.
Там же, у жаровни, меня окликнул давешний продавец герметика, шедший мимо с термосом, и без предисловий сообщил, что если механику нужна работа получше, то на узле есть три конторы, которые берут механиков с руками, и одна, которая берёт с руками и без вопросов, и что вторую он мне не советует, а первые три тоже. Я спросил, что же он советует. Он ответил, что советует то, что я и так делаю: покупать герметик и помалкивать, и ушёл, довольный композицией. Бесплатный совет на рынке, где платили за цифры, был жестом почти родственным.
Вечером на борту меня ждала почта. Настоящая, не птичья.
Писем было одно, зато от Дэйва, а письма от Дэйва идут по весу как два обычных. К письму прилагался ролик: комбайн, поле до горизонта, и Дэйв верхом на жатке машет в объектив гаечным ключом моего калибра. Текст был в его жанре, без запятых там, где они мешали разгону. Хозяйство растёт. Комбайнов теперь триста. Ломаются по очереди, из уважения. И финальный абзац, ради которого всё писалось: у нас тут начало ломаться по-настоящему, Родж. Не как раньше. Ты обещал.
Я сидел над этим «ты обещал» дольше, чем над всей остальной почтой. Обещал. Было. Формула звучала как «когда сломается по-настоящему, приеду», и Дэйв, как выяснилось, вёл учёт обещаний надёжнее Гильдии: у Гильдии мои обязательства были расписаны по пунктам и потому забывались пакетом, а у Дэйва пункт был один и хранился без амортизации. Ответ я писал долго для короткого. Перебрал три варианта серьёзных, стёр. Серьёзный ответ означал бы называть сроки, а сроки у меня были такие, что их надёжнее было не называть. Написал в итоге шуткой, в нашем с ним жанре: сообщил, что по звуку из ролика у его трёхсотого комбайна люфт в правом шарнире жатки, что это ещё не по-настоящему, а когда будет по-настоящему, я услышу без ролика, у меня слух дальнего действия. Пусть пока смажет и не разгоняется на разворотах. Отправил, пока не передумал.
А потом я сделал то, чего делать не собирался: открыл чистое поле письма и набрал «у меня умерла».
Два слова встали на экране и дальше не пошли. Я смотрел на них и ждал, что рука допишет, кому пишу, я и сам ещё не решил, Марку ли, Дэйву ли, всем сразу. Рука не дописала. В прошлый раз, полтора месяца назад, я стёр такую строку сам, решением. В этот раз стирать было нечего: строка не росла. Я закрыл поле, и кубрик снова остался при своём знании: у Форка всё нормально, Форк шутит про люфты. Держится граница. Не знаю, кого она держит.