— Работает? — спросил я, взяв шайбу.
— От чего? — уточнил грунд.
— От всего.
— Тогда работает.
Шайба была штампованная, серийная, с остатком заводского номера на ребре, я такие ставил на «Пеликане» пачками по восемь сотых. Я вернул её на бархат и пошёл дальше, а метров через пятьдесят обернулся: ряд не пустовал. Кто-то платил полтора кредита за то, что у меня в ящике лежало горстью.
А ещё за первые десять минут я понял, чем этот рынок отличается от всех моих прежних.
Половина запчастей здесь была с бортов. Не «для бортов», а именно «с». Блоки с затёртыми номерами, агрегаты со следами торопливого демонтажа, кабельные жгуты, срезанные, а не отсоединённые: по срезу видно, что человек спешил и что разъём остался на той стороне. Продавцы даже не делали вид, что это складские остатки. На одном прилавке так и было написано мелом, честно и деловито: узлы б. у., происхождение смешанное. Слово «смешанное» мне понравилось. В нём была вся местная юриспруденция.
Я спросил у соседа по ряду, пожилого механика с руками цвета окалины, откуда столько снятого добра. Он пожал плечами и ответил формулой, которую здесь, похоже, выдавали вместе с пропиской:
— С бортов, которые не хватятся.
Я кивнул и пошёл дальше. Формула легла в память гладко, как смазанная деталь в посадочное место. Мне было не до формул: мне предстоял торг.
Торговаться я умею. На Целине это входит в базовую комплектацию человека: там торгуются от бедности, всерьёз, с калькуляцией в голове, и проигравший реально недоест. Здесь торговались иначе. Здесь торговались от философии. Продавец называл цену, в которую сам не верил, покупатель называл цену, оскорбительную для товара, и дальше оба минут десять получали удовольствие от процесса, поминая родню, кораблекрушения, падение нравов и курс кредита. Итоговая цифра была известна обоим с самого начала. Торг был не способом её найти, а способом её заслужить. Я послушал три чужих торга, как слушают чужой оркестр, и решил, что вступать буду по целинским нотам: скучно, с цифрами. Посмотрим, чья школа.
Один торг я даже записал, конспективно, для истории жанра. Покупали компрессор. Продавец открыл с цифры, от которой у меня дрогнула бровь, и сопроводил её справкой, что компрессор этот снят с яхты сектора, где таких больше не делают, потому что разучились. Покупатель ответил цифрой впятеро ниже и добавил, что за такие деньги он в прошлом месяце похоронил тёщу, с оркестром. Продавец сообщил, что при такой цене оркестр понадобится ему самому, и сбросил десятую часть. Покупатель поднял на десятую и рассказал про знакомого, которому точно такой же компрессор упал на ногу, и нога до сих пор просит доплаты. Через восемь минут они сошлись ровно посередине, обнялись, и продавец налил обоим из термоса. Цифра посередине была видна с самого начала любому, кто умеет делить на два. Восемь минут ушли не на арифметику. Восемь минут ушли на театр.
Менялы сидели через равные интервалы, как аварийные посты, и меняли всё на всё: кредиты секторные на кредиты узловые, узловые на весовые жетоны доков, жетоны на обязательства, писанные от руки. Курс нигде не висел. Курс спрашивали шёпотом и получали в зависимости от лица. Оценщики работали глубже, и оценщиками тут сидели варраны, потому что цену помнит тот, кто помнит прошлые цены, а варраны помнят долго. К оценщику несли вещь, оценщик смотрел, называл цифру и брал за саму цифру деньги, независимо от того, состоится ли продажа. Сначала мне это показалось странным: платить за число. Потом я понял, что число здесь и есть товар, причём ходовой. Вещь можно спрятать, вещь можно не продавать, но вещь, у которой появилась цифра, уже вышла на рынок, хочет того хозяин или нет. Цифры отсюда разлетались птичьей почтой быстрее, чем вещи с прилавков, и где-то в этих стаях, подумал я мельком, летают цифры, до которых мне не было бы никакого дела, если бы одна из них не могла оказаться про мой рюкзак. Мысль я тогда не дожал.
Школа встретилась мне на четвёртом прилавке, где я выбирал герметик.
Герметик я выбираю руками. Тюбик надо помять, посмотреть, как масса идёт от стенок, понюхать срез: живой герметик пахнет резко и ровно, умирающий отдаёт кислым. Ещё щётки: щетину гнут и слушают, картон подложки смотрят на просвет. Ещё изолента, её проверяют на разрыв краем мотка. Своей изоленты, оговорюсь, я не трогал: та треть мотка, что ехала со мной от самой Целины, лежала в рюкзаке при документах и расходником не считалась. Талисманы не расходуют. Именно поэтому талисманам покупают заместителей.
Продавец наблюдал за моими руками минуты две, потом сказал без всякого вопроса в голосе:
— С Целины.
Я поднял глаза. Он кивнул на мои пальцы, которые в этот момент дожимали тюбик:
— По рукам вижу. Целинские у меня все так: сперва помнут, понюхают, край подковырнут, а уж потом спросят, почём. Я таким и первую цену не называю, чего воздух тратить.
И назвал цену сразу третью, минуя первую и вторую, те, что для верующих. Я добавил своих цифр, мы сошлись за минуту, без родни и кораблекрушений, и расстались довольные друг другом, как два прибора, показавшие одно и то же. Выходило, что окраина и Целина сообщаются, как сосуды: и там и там врать дорого, только на Целине потому, что все бедные, а здесь потому, что все учёные.
Расходники здесь шли вдвое и втрое дешевле гильдейских каталогов, и первый рефлекс был простой: дешёвое, значит худое. Рефлекс пришлось поправить. Герметик был нормальный, щётки нормальные, изолента даже лучше казённой. Дешевле выходило не потому, что хуже, а потому, что дороже они обошлись кому-то другому, тому самому борту, который не хватится. Я купил всё по списку, ни разу не спросив о происхождении.
Мири смотрела на рынок моими глазами, через объектив на лямке, и вела свою бухгалтерию.
Наблюдения у неё выходили суше моих и точнее.
— Половина ценников здесь вторые. Первые смыты.
— В смысле?
— Под свежими цифрами читаются прежние, если знать, как смотреть. Прежняя цифра почти всегда выше. Товар, сползающий по цене, это товар, которому нельзя лежать. Товару, которому нельзя лежать, вопросов не задают, он торопится. Рынок, где товар торопится, а покупатель нет.
На узле работала птичья почта. Так здесь звали не службу, а явление: слухи, новости и сведения ходили по узлу пачками, перелетали с пирса на пирс, обрастали подробностями и к вечеру возвращались к исходному рассказчику в неузнаваемом виде, и тот слушал их с интересом. Официальной ленты новостей узел не держал, зато любая история о грузе, борте или человеке распространялась со скоростью, которой позавидовал бы аварийный канал.
Птичья почта донесла до меня в тот же день кое-что личное.
У вербовочной конторы, той самой, без вывески, что напротив кассы без вывески, работал зазывала. Немолодой, голосистый, с профессионально честным лицом. Он собирал вокруг себя жидкую толпу и вербовал на дальние подряды, и держал аудиторию байками. Я задержался на краю толпы, потому что услышал знакомое слово «механик», а через полминуты уже стоял и не мог уйти, потому что слушал собственную биографию.
— А ещё, говорят, есть механик, — вещал зазывала, — у которого изолента светилась. Сама. В темноте. Прижмёт её к течи, и она срастается со швом, потому что чует, где машине больно. Такие люди, чтоб вы знали, у нас начинают с двойного тарифа! Записываемся, записываемся.
Изолента, которая чует. Я стоял в толпе, держа в рюкзаке ту самую изоленту, никогда в жизни не светившуюся, и испытывал сложное чувство, которое не сразу сумел назвать. Эпос Пруля добрался и сюда, за два сектора, и работал теперь вербовочной наживкой. Из эпоса по дороге выпало моё имя: механик был уже просто «механик», без фамилии, без борта, легенда очистилась от носителя, как очищается от опоки отливка. Сознаваться я, разумеется, не стал. Во-первых, канон: я не сознавался ни разу и портить серию не собирался. Во-вторых, зачем. Эпос дорос до анонимности. Я стоял рядом с собственной легендой, и легенда во мне не нуждалась. Завидую эпосу. Ему не надо возить, что везётся.