Девятнадцать контейнеров запитали не от базовой шины. Базовая, штатная, с полным резервированием, со своей строкой в судовой сети, осталась в стороне: груз посадили на вторую, небазовую, из другой биографии борта, ту самую, что шла в обход штатных датчиков. Логику я понимал: базовая светится, каждый её ватт виден в сети, а сеть читается на любом досмотре. Небазовая для документов не существовала, как не существовали объёмы, кабели и сам груз. Красивое решение. У него был один недостаток, и я снял его руками за ночь, по нагреву кабельных трасс и по паспорту сечений, который помнил наизусть: шина не держала пиковую нагрузку при манёвре. На маршевом режиме запас был, честный, процентов пятнадцать. Но при манёвре, когда маневровая группа берёт своё и просадка по борту штатная, девятнадцать термостатов с их компрессорами оставались без запаса вовсе. Резерв значился по накладной. По факту резервом была надежда, что манёвры будут короткие, а компрессоры не совпадут по циклам. На бумаге такое совпадение называется маловероятным. В машинном оно называется вторником.
И было ещё одно, о чём я думал те четыре часа отдельно. Это не риск. Риск это когда неизвестно. Здесь было известно: не выдержит не «если», а «когда», вопрос только в числе манёвров до совпадения циклов. Это не риск. Это график.
В семь утра я пошёл к Лорану, и получилось при свидетелях, чего я не планировал, но менять не стал. Лоран стоял в кают-компании над разложенной лоцией, рядом Керро с маршрутными листами, у переборки Дага со своим планшетом: предстартовое совещание, на которое меня не звали. Я вошёл и сказал, что у меня доклад по питанию груза, на три минуты, и что доклад до, а не после, потому что после не будет иметь смысла.
Лоран поднял голову, посмотрел на меня внимательно, и я увидел, что он понял всё раньше, чем я открыл рот: и про ночь, и про иллюминатор, и про то, что механик считал. Он кивнул на стол: докладывай.
Я доложил по-целински, цифрами, без единого прилагательного. Небазовая шина, сечение такое-то, пиковая нагрузка манёвра такая-то, просадка по борту штатная, запас на маршевом пятнадцать процентов, запас на манёвре ноль и ниже ноля при совпадении циклов компрессоров. Штатные датчики обойдены, значит, просадку никто не увидит, пока она не станет отказом. Резерв по накладной есть, по факту его нет. Вероятность совпадения циклов на перегоне в двое суток я оценил честно, с вилкой, и вилка была такая, что её не показывают пассажирам. Закончил я той фразой, которую собрал ночью и которая была самым точным из всего мной сказанного на этом борту: это не риск. Это график.
Лоран слушал не перебивая. Слушал он хорошо. Не изображал, слушал, с вниманием профессионала, дважды взглядом переспросил цифру, один раз кивнул, когда сошлось с чем-то его собственным. Слушал он лучше всех, кого я знал. Слушание тоже было услугой борта, входило в пакет, как климат и как чай с семью минутами заварки. Меня выслушали полностью, до дна, со всем уважением. Услуга была оказана безупречно. Дальше начался тариф.
Лоран выпрямился над лоцией и ответил. Спокойно, дружелюбно, глядя мне в глаза:
— Здесь платят за руки, Форк. За мнения здесь вычитают.
И дал этой фразе отстояться ровно столько, сколько нужно, чтобы она дошла до всех присутствующих, включая меня. А потом, мягче, добром, как объясняют своему:
— Маршрут короткий. Шина выдержит. Я вожу такое седьмой год.
Семь лет. Вот с этим спорить было нечем, и он это знал. У меня была физика, у него была статистика, и статистика его была настоящая, не дутая: семь лет он возил на этой шине, на этих сечениях, и борт стоял перед нами живым доказательством. Я знал цену такой статистике, любой механик знает: она безупречна ровно до первого совпадения циклов, и чем длиннее ряд, тем оно ближе, а не дальше. Но это знание не переводится на язык людей, у которых семь лет получалось. Тем страшнее мне было: я спорил не с жадностью и не с глупостью. Я спорил с опытом, а опыт непобедим изнутри, его побеждает только отказ.
Я сделал вторую попытку, потому что первая была констатацией, а механик обязан приходить с решением. Решение у меня было, готовое, просчитанное за ночь до последнего разъёма: переключить груз на базовую шину, штатную, с резервом, а чтобы не зависеть от автоматики, я готов стоять у неё ручным дежурством весь перегон, лично, без смены. Сутки, двое, сколько нужно. Питание держит базовая, я держу базовую, груз доезжает.
Лоран дослушал и это. И отказал, и в отказе была самая честная механика этого борта, безо всякого обаяния, голое устройство:
— Твоя базовая светится в сети. Сеть читается на досмотре. Один запрос на любом узле, и груз найден. Твоя честная шина, Форк, это два года каторги всем. Включая груз.
Включая груз. Он прикрылся грузом, и сделал это без цинизма: в его арифметике это было правдой. Найденный груз означал трибунал не только экипажу. Девятнадцати местам он тоже ничего хорошего не означал, там, откуда их везли, и там, куда, найденных не жалели. Мой аргумент за их жизнь был одновременно аргументом против их жизни, и Лоран взял мой же груз и выложил его на свою чашу, спокойно, как гирю. На это у меня ответа не было. На это, я подозреваю, ни у кого нет ответа, кроме того единственного, который начинается со слов «не возить», а эти слова на борту в предстартовом режиме весят меньше воздуха.
Была в том разговоре ещё одна минута. После «семи лет» я не ушёл сразу. Я сделал третью попытку, уже не инженерную. Я сказал: там люди. Два слова, без цифр, впервые за три контракта не по-целински. И Лоран не сделал вида, что не понял, надо отдать ему это: он выдержал мои два слова спокойно, не мигнув, и ответил на них так же коротко. Знаю, сказал он. Поэтому и шина такая, и маршрут такой, и молчим все. Довезём тихо, и они доедут. Начнём шуметь, не доедут наверняка. Ты предлагаешь надёжность, Форк, а здесь работает незаметность. Это разные дисциплины. И добавил, помолчав, последнее, что я от него услышал в то утро: в моей дисциплине, Форк, семь лет без потерь. Найди мне вторую такую. Я не нашёл что ответить: у меня в дисциплине надёжности тоже нет семи лет без потерь, у меня есть жёлоб, и течь, и статистика короче его статистики. Разница между нами была не в арифметике. Разница была в том, что он свою арифметику выбрал сам и давно, а мне мою сегодня выдали без права подписи. Я стоял и молчал, и моё молчание сошло за согласие, как здесь заведено.
Я вышел из кают-компании с полным поражением, оформленным по всем правилам. Керро за весь доклад не сказал ни слова и не посмотрел на меня ни разу: смотрел в маршрутные листы, и по неподвижности его спины я понял, что спина всё слышала и всё знала заранее. Дага у переборки один раз шевельнулся, на слове «вычитают», коротко, как вздрагивает счётная машина, проводя операцию. Оба они теперь были свидетелями: механик доложил, капитан решил. На этом борту такие протоколы не записывались, но я уже знал, что здесь ничего не пропадает. Всё учитывается. Просто не нами.
Перебор я провёл полностью, в тот же день, между докладом и отходом. Дверей не было.
Перебирал я без паники, инженерно, как перебирают схему в поисках обхода. Молчать и работать: этот вариант был уже не вариант, а соучастие с квалификацией, после моего собственного расчёта я знал график и становился его частью. Чинить самовольно, ночью, перекоммутировать втихую: некуда, шинный шкаф кормы стоял за чужим замком, а чужие замки на этом борту означали не железо, я видел, что стало с бортом, который «не хватится». Сойти: рейс объявлен, борт в предстартовом, стоянка глухая, и человек, сходящий на безымянной верфи без объяснений, объясняться будет всё равно, только позже и с другими людьми, у которых другие инструменты. Сообщить: кому. Закона в этих секторах не было, была цена, и по этой цене девятнадцать мест покупались и продавались, а сообщивший становился строкой в чужой ведомости, не более. Я перебрал все двери по очереди, дважды, зная заранее, что заперты, и заставив себя тем не менее подёргать каждую ручку, потому что незапертую дверь находят только те, кто дёргает. Не нашёл. И последней, дёрнув, я потрогал ту, о которой не хочется писать: доля. Четыре сотых с маржи. Молчание было куплено заранее, оптом, с церемонией и доливом первому, и я сам расписался в ведомости, аккуратным почерком, дорогое решение, цена объявлялась позже. Вот она, позже. Я поискал в себе человека с «Дятла», того, который при Сарме сказал бы всё это вслух и хлопнул дверью. Человек был. Человек никуда не делся, стоял внутри, всё видел. Права голоса по контракту не имел.