Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Я читал эту вторую биографию с профессиональным восторгом, и следом, без зазора, шёл человеческий холодок. Восторг: сделано было превосходно. Холодок: всё, что было сделано превосходно, было сделано для того, чтобы борт мог ходить быстрее, чем положено, тише, чем положено, и дольше, чем положено, не вставая там, где положено вставать. У второй биографии было назначение, и назначение читалось без словаря.

И ещё в этой биографии был почерк. Не Лорана, у Лорана руки пилотские, а тут работал механик. Бирки на жгутах стояли аккуратные, с датами, укладка была грамотная, запасовка по уму, а крепёж на часто обслуживаемых узлах стоял с «уставшими» посадочными местами, то есть его крутили сотни раз, и крутили правильно, без срыва граней. За машиной годами ходил человек с руками. Человека на борту не было.

Я спросил про предшественника за ужином. Точнее, за тем, что здесь называлось ужином.

На «Ласке» не ели вместе. Никогда. Камбузный стол, большой, на шестерых, стоял посреди камбуза чистый и нетронутый, как экспонат «стол обыкновенный, середина эпохи». Еду разбирали по каютам, в судках с крышками, и разбирали по очереди, не совпадая: сначала Керро, потом Дага, потом Костыль, и я не сразу понял, что очерёдность не случайна, а потом понял, что и понимать нечего, просто каждый выбрал себе время, когда камбуз пуст, и все пять выборов сошлись в идеальное расписание необщения.

Продукты, кстати, тоже были врозь. Шесть отделений холодильного шкафа, каждое под номером, и шестое было моё с первого вечера. Паёк в нём стоял стандартный, выданный по норме, а норму здесь не жали: полный, с витаминной строкой. Остальные четыре жилых отделения жили каждое своей жизнью: у Костыля за мутным пластиком угадывались банки в количестве, наводящем на мысли о товарных запасах, у Керро стояло что-то одинаковое рядами, как патроны, и Костыль, проходя мимо, объяснил через плечо, что у штурмана всё лежит, как у слепого, найдёт и в темноте; отделение Лорана я опознал по порядку, а Даги по описи, приклеенной изнутри. Опись продуктов в личном отделении холодильника. Я посмотрел на неё и понял про суперкарго главное раньше, чем услышал от него десятое слово: этот человек не жадный. Жадный прячет. Этот учитывает.

Я не тосковал по общим столам, и проверял это на себе дважды. Я ел из судка у себя в четвёртой каюте, и еда была нормальная, и одиночество было штатное, я его умею. Просто на прежнем месте службы у меня на глазах человека принимали в бригаду через миску, и я знал теперь, что так бывает, а знание в обратную сторону не разбирается.

Так вот, про предшественника я спросил трижды, у троих, в разное время, потому что спрашивать всех разом здесь было негде: не совпадали.

Лоран ответил легко, поверх плеча, застёгивая куртку:

— Шило? Пошёл на повышение. Перерос нас, Форк. Бывает.

Дага ответил, не поднимая глаз от учёта:

— Запил.

Вся реплика. Я подождал продолжения. Продолжение не значилось.

Костыль ответил с уважением, выдержав паузу, как держат тост:

— Жадный был.

Три версии. На повышение, запил, жадный был. Все три гладкие, все три готовые, все три выданы без запинки, как выдают со склада ходовой расходник. Я сложил их и получил результат: три версии есть ноль версий с запасом. Когда человек уходит по-настоящему, версия одна, кривая и у всех совпадает. Когда версии три и все удобные, значит, настоящую сдали на хранение, а взамен выдали по одной на каждого, кто спросит.

Механика звали Шило. Кличка, вторая на борту, компания Костылю. Я начал понимать систему кличек «Ласки», и система мне не нравилась: по кличке удобнее, меньше знаешь, меньше должен.

Урок замка мне показали на третий день ходки.

Латунный замок из комплектации я в первый же вечер повесил на ящик, но запирать не стал: щёлкнул дужкой, не проворачивая ключа. Жест вежливости к местному этикету, как я его понимал. На третий день я полез в ящик за штангенциркулем и обнаружил, что дужка провёрнута и заперта, а ключ у меня в кармане один и он от этого замка, и им я ничего не запирал.

Вечером ко мне постучался Костыль. В руке у него был второй ключ, и он протянул его мне так, как возвращают долг.

— Нашёл у себя, — сказал он. — Случайно взятый. От твоего, похоже. Ты проверь, кстати, всё ли на месте, я в чужое не заглядываю дальше, чем оно открывается.

Я проверил при нём. Всё было на месте, до последнего щупа. Костыль кивнул с удовлетворением ревизора и уже в дверях выдал мне первую порцию местного фольклора:

— Ты не думай, у нас не крадут. У нас вообще ничего не пропадает, оно сперва находится, а потом уже человек соображает, что терял. Я вот твой ключ нашёл раньше, чем ты хватился, выходит, ты его и не терял. Вот так и живём, и ничего, все целы.

С того вечера я запирал ящик ключом, оба оборота, и делал это без обиды. Обижаться на Костыля было всё равно что обижаться на трюмную крысу за то, что она проверила твой мешок: существо честно выполняет своё назначение и даже уведомляет о результатах проверки. В его прямоте было больше честности, чем в трёх версиях про Шило. Костыль хотя бы не притворялся, что дверь была открыта случайно.

Мири происшествие с замком оценила в журнале одной строкой: «Особь провела инвентаризацию. У данного вида это форма заботы». Наблюдение за млекопитающими шло полным ходом, и я отметил, что журнал у неё в этом разделе повеселел против «Дятла», где записывать было нечего, кроме нормы. Здесь фауна была богаче.

Сама ходка, если по работе, была хорошая. Не стыжусь этого слова.

Борт шёл легко. «Ласка» была отзывчивая машина, легче «Дятла» на порядок, живая на руле, честная на разгоне, и в машинном с ней было приятно: она отвечала на обслуживание сразу, как отвечает молодой организм на сон и еду. Я перебрал маслосистему вспомогачей, вылечил вторую прикушенную ноту, мелкую, в вентиляции, не ту, кормовую, к кормовой я не подходил, потому что кормовые объёмы в перечень моих отсеков входили, а поводов туда идти машина мне пока не выдавала, и выдумывать повод я себе запретил отдельным пунктом.

Первую работу на новом месте я по привычке делаю с запасом, как крепят груз: по худшему варианту.

Маслосистема вспомогачей встретила меня давлением на нижней границе допуска. По регламенту можно было не трогать: граница есть граница, внутри неё машина числится здоровой. Но я успел послушать насос стетоскопом, и насосу было тяжело, он брал масло с подсосом, с тем сиплым призвуком, с каким немолодой человек берёт лестницу. Я вскрыл линию и нашёл классику жанра: сетка приёмного фильтра, забитая на две трети, и забита она была не грязью, а герметиком. Кто-то когда-то чинил соединение по-быстрому, герметика не пожалел, лишний герметик ушёл в линию и годами оседал на сетке крошкой. Почерк был не Шила. Шило работал чисто, я его почерк уже отличал. Это был кто-то после Шила, торопливый, из тех, кто сдаёт работу по секундомеру. У машины, выходит, была не одна пара рук в анамнезе, и не все руки были одинаково полезны.

Сетку я вымыл, соединение переложил как положено, давление встало в середину допуска, и насос задышал ровно. На всё ушло полторы вахты. Из них полчаса заняла сама работа и час десять дорога к ней: на «Ласке» доступ к маслосистеме был перекрыт нештатным кронштейном, который явно ставили в спешке под какое-то другое оборудование, потом оборудование сняли, а кронштейн остался, и я его демонтировал, пронумеровал и убрал в запас. Машина после этого стала слышнее в среднем регистре. Мелочь, а приятно: как будто у неё развязали один узел из многих.

С вентиляционной нотой вышло проще и смешнее. Дребезг на определённых оборотах, классическая жалоба, я взял его в две руки за одну вахту: в воздуховоде за решёткой лежала ложка. Обыкновенная камбузная ложка, чистая, без биографии. Как она попала в воздуховод жилой палубы, не знал никто, а Костыль, услышав про находку, пришёл в машинное лично, опознал ложку с одного взгляда, сказал «моя, третий год ищу» и забрал с благодарностью, из чего я сделал два вывода: во-первых, дребезгу было три года и всех он устраивал, во-вторых, на этом борту даже ложки находятся раньше, чем понимаешь, где потерял.

4
{"b":"982730","o":1}