Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Ходовые вахты я делил с машиной пополам, как привык: половину времени приборы, половину времени ухо. Стетоскоп, точки контроля по обходному листу, который я сам себе составил в первый день, потому что штатного обходного листа на «Ласке» не существовало. Я спросил у Лорана, по какому регламенту обслуживалась машина. Лоран ответил, что по регламенту здравого смысла, и это был единственный его ответ за неделю, в котором не было второго дна: регламентом здравого смысла здесь действительно называлось «Шило знал, что делать». Шило знал. Теперь предполагалось, что знаю я. Документация на вторую биографию борта отсутствовала как класс, вся, целиком: ни схем на доработки, ни расчётов на форсаж, ни единой подписи под единым сварным швом. Первую биографию я мог прочитать в справочнике. Вторая передавалась изустно, как эпос, только сказителя списали вчистую.

Я начал составлять схемы сам, в рабочей тетради, по факту: вскрываю, смотрю, зарисовываю. Не из любви к порядку, хотя и из неё тоже. Просто механик, который не знает своей машины, называется пассажир, а пассажиром на этом борту мне быть не хотелось по причинам, которые я тогда ещё формулировал осторожно: не нравилась мне здесь пассажирская доля. Груз здесь ездил лучше людей.

Жалко, что с такой биографией. Эту фразу я поймал у себя в голове на четвёртый день, глядя, как ровно она держит режим, и фраза меня кольнула, потому что раньше я жалел машины за судьбу, а эту жалел за анкету. Первая жалость такого рода в моей практике.

Мири в ходке работала штатно, в паре, тихо: диагностика по моему запросу, сверка режимов, в чужую судовую сеть не совалась сверх обвязки, у нас это было оговорено ещё на «Дятле» и здесь соблюдалось строже, чем там, по причинам, которые мы оба чувствовали и не проговаривали.

Единица времени, кстати, сменилась. Заметил я это по табличке над койкой, где предыдущий жилец, надо полагать Шило, карандашом вёл счёт ходкам: палочки по четыре, перечёркнутые пятой. У Академии недели, у каботажа рейсы, у ремонтников наряды, у курьера ходки. Четвёртую смену жизни я встречал уже как пассажир, по чужой табличке над койкой. Свою я решил не заводить. Счёт ходкам ведёт тот, кто считает до чего-то, а я тогда ещё не считал ни до чего.

Перевалка назначения открылась на девятые сутки: узел поменьше явочного, потемнее и попроще, без жаровен, зато с той же архитектурой объявлений и с крумийским каталожным рядом у самого шлюза, где на трёх метрах прилавка лежало больше номенклатуры, чем на складе «Дятла».

До выгрузки оставался час, и я потратил его на ряд. Любопытство тут ни при чём: на маслосистеме, которую я переложил в ходке, уплотнение стояло последнее из запаса, а запас без последнего не запас, это я усвоил на Целине раньше, чем научился читать. Крумийский прилавок на три метра торговал всем, от крепежа до чего-то, чему я не знал названия, и торговал один крум, мне по грудь, и вот на него стоило посмотреть отдельно, потому что до этого я видел крумов за прилавком только в Куполе, в детстве, когда сам был им по грудь.

Крум работал четырьмя руками, и все четыре были заняты разным. Верхняя левая держала перед покупателем свёрток, верхняя правая писала цену на планшете, нижние две заворачивали предыдущую покупку и заодно, я не преувеличиваю, отсчитывали сдачу. Покупателей было трое, и крум вёл всех троих разом, не путая, кому что, и ни разу не повернув головы: голова у него смотрела в точку над прилавком, где ничего не было, и смотрела туда, по-моему, из вежливости, чтобы никто из троих не решил, что его обслуживают во вторую очередь. Торговлей это не выглядело. Это был редуктор на три выхода, и работал он без люфта.

Я дождался своей очереди и показал уплотнение, старое, снятое, чтобы не объяснять словами. Крум взял его нижней рукой, верхней выложил четыре таких же из разных коробок и написал цену. Цена была одна на все четыре, и это я понял сразу: мне предлагали выбирать самому, и за выбор отвечал я. Я взял все четыре и проверил на срез. Два резались ногтем, как резался бы сыр: литьё с недодержкой, такое уплотнение проживёт на горячей линии месяц и уйдёт крошкой в сетку, которую я только что вымыл. Третье было нормальное. Четвёртое было лучше нормального, с другого завода и, по всему, с другого склада, и попало в эту коробку по ошибке или по чьей-то небрежности. Я положил два назад, третье рядом, четвёртое оставил в руке и показал круму ладонь с одной цифрой, целинским способом: на рынке в Куполе цену пишут пальцем на собственной ладони, чтобы сосед по очереди не видел, и учили меня этому те же круми, лет с восьми, за прилавком не хуже этого.

Крум посмотрел на ладонь, потом на два отложенных уплотнения, потом на меня. Три руки он сложил на груди, как складывают козыри, и торговалась со мной одна, четвёртая. Она стёрла его цену и написала мою. К ней крум добавил одно слово, единственное за всю сделку, которое произнёс вслух, со щелчком на согласных, как говорят круми на общем:

— Целинский.

Похвала это или диагноз, я не понял, и переспрашивать не стал. Заплатил, забрал и, уже отходя, увидел, как крум нижней рукой переложил два отложенных мной уплотнения в отдельную коробку, подальше, а третье, нормальное, выложил на витрину поверх остальных. Мой срез пошёл в дело раньше, чем я дошёл до шлюза. Так, выходит, и выглядит торговля на узле, где никто ничего не спрашивает: товар проверяет покупатель, продавец проверяет покупателя, и оба, не сказав ни слова, уходят с тем, за чем приходили. Уплотнение я положил в запас, к последнему, и запас снова стал запасом.

Выгрузка прошла так, что я её чуть не пропустил. На гильдейских узлах выгрузка это событие: досмотр, сверка, подписи, споры о бое и недостаче. Здесь борт открыл аппарель, подъехали двое на платформе, грунд и человек, места ушли, аппарель закрылась. Всё. Приёмщик за всю операцию ни разу не посмотрел в лицо ни мне, ни Даге, ни даже грузу, он смотрел исключительно на углы контейнеров, и я сначала принял это за дефект зрения, а потом понял, что это профессия. Здесь не запоминают лиц. Профессиональная вежливость наоборот: у нас запоминают, чтобы поздороваться, у них не запоминают, чтобы не опознать.

Пока шла выгрузка, я стоял у аппарели и слушал местный фольклор, потому что двое на платформе разговаривали, не понижая голоса, вернее, говорил человек, а грунд соглашался раз в минуту одним слогом и этим слогом вёл половину разговора, а фольклор был такой, что не слушать я не смог.

Обсуждали они расценки. Я сперва решил, что грузовые. Нет. Расценки на молчание. Прейскурант молчания, так это здесь и называлось, вслух, без стеснения, как называют тариф на воду. Не видел разгрузки: столько-то. Не видел борта: дороже. Не был на смене вообще: это уже к бригадиру, бригадир оптовик. Дальше шла позиция, от которой я мысленно сел: не спросил, получи скидку. То есть человек, который не задал вопросов, платит за молчание меньше, потому что ему меньше приходится забывать. У молчания была прогрессивная шкала, и устроена она была честнее подоходного налога: чем меньше знаешь, тем дешевле тебе обходится жизнь.

Я не спросил ничего. Сэкономил, надо полагать.

Дальше по фольклору шли частности, и частности были не хуже. Выяснилось, что у скидки есть срок годности: не спросил сегодня, а спросил через месяц, плати как за спрошенное сразу, плюс пеня за накопленный интерес. Выяснилось, что бригадир-оптовик держит для постоянных клиентов абонемент: фиксированная сумма в декаду, и вся бригада не видит ничего в рабочем порядке, без оформления разовых сделок. Постоянные клиенты, как выяснилось из того же перечисления, приходили с серых верфей, а серых верфей в этом секторе было ровно столько, чтобы говорить о них без названия. И выяснилось, что бывают спорные случаи, когда человек честно не смотрел, а его записали в видевшие, и тогда собирается что-то вроде арбитража, трое старших смены, и решают, видел или нет, и решение окончательное. Целое процессуальное право, выросшее на грядке, где закон не сеяли. Я слушал и думал, что Дэйв с его конспектами по административному праву нашёл бы здесь материал на диссертацию, если бы диссертации писались с закрытыми глазами.

5
{"b":"982730","o":1}