Убийца. Предатель. Главный организатор заговора. Моя рука сама собой легла на эфес шпаги с мальтийским темляком. Я был готов выхватить клинок и собственноручно зарубить негодяя. Причём в тот момент даже не пытался разобраться, что именно кричит Пален.
Он размахивал рукой, словно возмущался произошедшим, требовал схватить убийц, изображал негодование. А я прекрасно понимал: если кто-нибудь и желал моей смерти больше других, то именно этот человек. Вдруг конь Палена взвился на дыбы. Граф не удержался и полетел в снег.
Я невольно сделал шаг вперёд, но меня немедленно остановили. Солдаты сомкнулись плотнее, один даже выставил руку, не позволяя государю покинуть охраняемое пространство. Прежний Павел, наверное, пришёл бы в ярость от подобной дерзости. Но я только мысленно поблагодарил этого человека. Всё правильно. Не нужно сейчас совершать глупостей.
И тут сбоку раздался женский крик:
— Пауль! Мой милый Пауль! — Голос был настолько пронзительным, что я невольно вздрогнул и резко обернулся.
Сначала увидел Бенкендорфа. Поручик стоял немного в стороне, запыхавшийся, с раскрасневшимся лицом. А рядом с ним… Мария Фёдоровна! Моя жена! Она бежала ко мне, совершенно не заботясь о том, что происходит вокруг. Платье путалось в ногах, шляпа сбилась, лицо было мокрым от слёз. На каком-то участке дороги императрица споткнулась, упала на колени прямо в грязный снег, но тут же поднялась. Подхватила юбки и вновь бросилась вперёд.
— Пауль! Слава Богу! Живой! — выкрикивала она сквозь слёзы, протягивая ко мне руки.
Я даже отступил на несколько шагов. Не от опасности. От неожиданности. И, пожалуй, от того внутреннего чувства, которое внезапно поднялось во мне при виде этой женщины. Ненависть. Да, именно ненависть.
Я ведь помнил, что происходило в Михайловском замке. Помнил её слова, её стремление получить власть. Помнил, как она пыталась объявить себя императрицей, словно уже не существовало ни мужа, ни законного порядка престолонаследия. И теперь эта самая женщина бежала ко мне, плакала, протягивала руки. Что это? Искренняя радость? Страх за собственную судьбу? Или ещё одна попытка удержаться возле престола?
Но всё это было неважно. Во всяком случае, сейчас. Потому что вокруг стояли сотни людей. И они видели, как императрица Мария Фёдоровна узнала своего супруга. Как бросилась к нему. Как плакала от радости. И тем самым публично подтверждала то, что заговорщики отчаянно пытались отрицать. Перед ними находился настоящий Павел Петрович. Законный государь. Живой.
Я сделал шаг навстречу. Мария Фёдоровна буквально влетела в мои объятия, обхватила руками шею и разрыдалась. Я почувствовал запах духов, холод её щёк, дрожь плеч. Она что-то говорила по-немецки, затем вновь по-русски, повторяла моё имя, благодарила Господа. А я обнимал её. Хотя внутри всё ещё кипела злость.
Потому что далеко не всё, чего желает император, он может себе позволить. И, пожалуй, прежний Павел этого так и не понял. Он считал, что самодержавная власть позволяет ему всё. Что достаточно приказать — и окружающие обязаны повиноваться. Что можно сегодня возвысить человека, завтра унизить, послезавтра вновь приблизить, не задумываясь о последствиях.
Но нет. Не позволяет. Император в России — это самый главный крепостной. И если он желает оставаться императором, то обязан учитывать не только собственные чувства, но и интересы государства. А порой даже тех людей, которых терпеть не может. И вот сейчас объятия Марии Фёдоровны стоили мне, пожалуй, целого гвардейского полка.
Я уже собирался что-то сказать супруге, когда заметил движение возле упавшего Палена. Граф поднялся. Ему подвели другого коня. И, судя по всему, генерал-губернатор намеревался немедленно покинуть место происшествия.
Вот уж нет!
— Схватить его! — резко приказал я, указывая рукой на Палена.
Мария Фёдоровна вздрогнула. Аракчеев, находившийся неподалёку, мгновенно повернулся в указанную сторону.
— Кого, ваше величество? — переспросил он, уже всматриваясь в толпу.
— Палена! Генерал-губернатора! — выкрикнул я, не скрывая злости. — Не дать ему уйти!
Солдаты бросились вперёд. Но сопровождавшие графа офицеры неожиданно обнажили шпаги. Несколько всадников выдвинулись перед Паленом, заслоняя его от приближавшихся гвардейцев. Я даже на мгновение опешил. Они что, всерьёз собираются защищать этого негодяя? Здесь? Перед самим императором?
— Именем государя! — громко выкрикнул я, шагнув вперёд настолько, насколько позволяли окружавшие меня солдаты. — Расступиться! Не препятствовать аресту изменника и цареубийцы!
Офицеры замерли. Кто-то оглянулся на Палена, другой опустил шпагу. Но пятеро продолжали стоять перед графом, явно намереваясь прикрыть его отход.
— Генерал Аракчеев! — повернулся я к Алексею Андреевичу. — Командуйте! Разрешаю применять оружие против мятежников, оказывающих сопротивление! И если потребуется, казнить на месте!
Аракчеев не стал немедленно приказывать стрелять. И правильно сделал. Вокруг находилось слишком много людей. Один залп мог привести к панике и новым жертвам. Вместо этого солдаты начали окружать всадников.
Штыки медленно приближались к лошадям, заставляя тех пятиться и нервно переступать ногами. Один из офицеров попытался оттолкнуть ружьё шпагой, но тут же получил болезненный укол в бедро. Другому штык распорол сапог, и он вскрикнул, едва удержавшись в седле.
— Оружие сложить! — рявкнул Аракчеев, выдвинувшись вперёд и обнажив шпагу. — Немедленно!
Ещё несколько мгновений офицеры колебались. А затем один спешился. За ним второй. Третий с явным отвращением вложил шпагу в ножны. Остальные поняли, что сопротивление бессмысленно.
Пален же продолжал кричать:
— Не сметь! Я генерал-губернатор! Я граф! Вы не имеете права! — Он пытался вырваться из окружения, размахивал руками и требовал, чтобы солдаты немедленно отступили.
Вот тут я уже не выдержал.
— Да дайте ему по наглой морде! — распорядился я, чувствуя, как злость окончательно вытесняет остатки осторожности. — Какой он вам генерал-губернатор? Какой граф? Изменник и цареубийца! Скрутить! И каждому, кто участвовал в задержании, по десять рублей награды!
Солдаты заметно оживились. Десять рублей — деньги немалые. А главное, теперь они прекрасно понимали, что государь не просто разрешает арестовать Палена, но и обещает вознаграждение за его задержание.
Граф попытался вырваться. Один из солдат ухватил его за воротник, другой выкрутил руку. Пален закричал, требуя немедленно отпустить его, но в ответ получил такой удар, что голова резко мотнулась в сторону.
— Вот так! — одобрительно произнёс я, наблюдая за происходящим. — По морде ему! Молодец! Тебе ещё пять рублей накину.
Следующий удар — видимо, солдат тоже захотел дополнительную награду — оказался ещё сильнее. Пален обмяк. Его подхватили под руки, не позволяя упасть в снег.
И я вдруг подумал, что если бы кто-нибудь из моих людей привёл этого человека по заранее объявленному вознаграждению, пришлось бы выплатить пятьдесят тысяч рублей. А так обойдёмся несколькими десятками.
Вот уже и о бюджете начал думать. Хотя, признаться, это было вполне разумно. Ведь если всё закончится благополучно, впереди меня ожидает столько работы, что нынешние приключения ещё покажутся весёлой прогулкой.
— Пауль… Мой милый Пауль… — вновь услышал я рядом взволнованный голос супруги.
Мария Фёдоровна продолжала плакать. Она держала меня за руку, словно боялась, что стоит отпустить — и я немедленно исчезну.
— Я не верила им! — говорила она сквозь слёзы, то и дело поднося платок к глазам. — Я знала, что ты жив! Я видела тебя в тронном зале! Я говорила им…
— Да? — перебил я её, резко повернув голову.
Голос прозвучал гораздо жёстче, чем следовало. Мария Фёдоровна замолчала.
— В том самом тронном зале Михайловского замка, моя любезная супруга? — продолжил я, пристально глядя ей в глаза. — Где ты объявляла о своём желании стать правящей императрицей? Ты, которая прекрасно знаешь, как я отношусь к дворцовым переворотам? К женщинам на российском престоле? Ты, Мария?