Литмир - Электронная Библиотека
A
A

12 марта 1801 года. Утро

Внутри у меня всё буквально трепетало. Причём настолько, что я даже испугался собственной реакции. Казалось бы, ну что такого произошло? Прибыл один из моих подданных, пусть даже весьма влиятельный, талантливый и, главное, преданный.

Однако чувство было такое, словно вместе с ним в крепость вошло решение всех проблем, навалившихся за эту безумную ночь. Ещё немного — и начну сравнивать появление Аракчеева со вторым пришествием Христа. Нет уж, это не только богохульство, но и слишком большая честь для Алексея Андреевича.

А он явился эффектно. Не один, не с парой адъютантов, а во главе целой группы преображенцев и солдат других полков, которых набиралось никак не меньше сотни. Это были те, мои, верные и выпестованные, так и не нашедшие себя в других подразделениях, бывшие для других чужими, — гатчинцы. Но ведь есть те, кто искренне верит в императора Павла. И уже не таким неудачником я вижу своего предшественника в этом теле.

Солдаты шли по брусчатке Петропавловской крепости плотным строем, с ружьями на плечах, чеканя шаг так, словно направлялись на парад. Впереди, расправив плечи и высоко подняв голову, вышагивал сам Алексей Андреевич Аракчеев. Суровый, подтянутый, с выражением лица, будто всё происходящее вокруг являлось не государственным переворотом, а очередным нарушением устава, которое он намеревался немедленно устранить.

Преображенцы… А ведь точно! Алексей Андреевич совсем недавно командовал этим полком. Или ещё оставался их командиром? Проклятая память! Я ведь буквально накануне всех этих событий, ну, точнее, прежний Павел, вновь отлучил его от себя.

Я заставил себя успокоиться. Надежду и совершенно неуместное желание броситься навстречу спасителю пришлось задавить. В конце концов, я император, а не потерявшийся ребёнок, который наконец увидел родителя. А вот Павел поддался бы эмоциям.

Его учили многому, но не научили оставаться с холодным разумом. В том одна из причин неудач императора — он часто принимал решения, руководствуясь сиюминутным позывом сердца.

— Алексей Андреевич! Друг мой! — громко произнёс я, делая несколько шагов навстречу. — Вы с честью исполняете свой долг перед престолом и Отечеством! Недаром на гербе вашем начертано: «Без лести предан»!

Я повысил голос, чтобы услышали не только сам генерал, но и стоявшие позади него гвардейцы. Пусть знают, что их командир прибыл не просить прощения за прежние размолвки с государем, а уже заслужил высочайшее одобрение. И они тоже на правильной стороне.

Аракчеев остановился, вытянулся и низко склонил голову. За ним замерли преображенцы, по строю пробежал шорох, звякнули ружья.

— И полк Преображенский вы спасаете, Алексей Андреевич! — продолжил я, обращаясь уже скорее к солдатам. — Ибо что это за гвардия, которая поднимает оружие против собственного государя? Гвардия должна охранять престол, а не решать, кому на нём сидеть! Так что преображенцам быть! И славу свою им не посрамить!

Последние слова я почти выкрикнул. Из строя донеслись одобрительные возгласы, кто-то крикнул: «Виват!», и через мгновение это слово подхватили десятки глоток. Солдаты оживились, некоторые даже позволили себе улыбнуться. Вот так. Ещё немного, и эти люди начнут считать себя не просто гвардейцами, выполнившими приказ генерала, а спасителями собственного полка.

— Пойдёмте, Алексей Андреевич, — сказал я, беря Аракчеева под руку. — Генерал Линденер тоже на месте. Будем думать, как нам дальше поступать. И желательно так, чтобы потом не пришлось писать объяснения святому Петру у райских ворот.

Аракчеев посмотрел на меня с некоторым недоумением, но возражать не стал.

— Боле я не допущу сего, ваше величество. И верностью и решимостью своею расплачусь за проступки свои, — сказал он.

Я хотел было отмахнуться, мол, да какие счёты. Но не стал. Не рационально. Да и прежний Павел не стал бы быстро прощать за коррупцию и кумовство в армии, на чём и был пойман Аракчеев. Точнее, его родственник. Впрочем, это, скорее всего, были происки заговорщиков. Им было необходимо убрать от меня верного генерала.

Мы направились к одному из крепостных корпусов, а следом потянулись офицеры. Я уже собирался расспросить генерала о положении в городе, когда за спиной раздался жалобный голос:

— Ваше величество… Ваше императорское величество!

Словно щенок заскулил. Я обернулся и увидел Кутайсова. Чёрт тебя побери, турецкая твоя душа! На мгновение во мне поднялось совершенно нелепое желание подойти, обнять его, потрепать по плечу и сказать, что всё хорошо. А потом вспомнил. Вернее, вспомнил не я, а тот Павел, чьё тело мне теперь принадлежало.

Мой бывший брадобрей, возвышенный до графского достоинства, человек, которому император позволял едва ли не больше, чем собственным родственникам, вчера отказался явиться ко мне. Сослался на головную боль, какие-то неотложные дела. И это в тот самый вечер, когда заговорщики уже готовились действовать! Знал ли он о заговоре? Почти наверняка. А если не знал, то отчего столь предусмотрительно заболел?

— Мы с тобой потом поговорим, Иван Павлович, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — И о том, как ты помогал заговорщикам, и о том, почему не пришёл на помощь своему государю.

— Ваше величество, да разве же я… — начал он, побледнев и сделав шаг навстречу.

— Генерала Аракчеева я тоже от себя удалил, — перебил я, указав на стоявшего рядом Алексея Андреевича. — Но по первому зову он явился. Да ещё с солдатами. И не знаю, каких трудов стоило убедить преображенцев исполнить свой долг. Ведь в Михайловском замке я видел мундиры этого полка. К сожалению, видел. Но то были люди заблудшие. А ты…

Я замолчал, пристально рассматривая Кутайсова. На его лице появилось выражение такой неподдельной скорби, что у меня вновь защемило сердце. Более того, в глазах выступили слёзы. Да что за ерунда происходит⁈ Собственное сознание буквально разрывалось между желанием простить этого человека и пониманием, что передо мной опытнейший придворный интриган.

— Так и я здесь… как только солдат от вас, государь, прибыл. Так я ещё и прихватил мундиры ваши. Подумал и о том, — как обиженный, недооценённый ребёнок говорил он.

— Оставайся пока здесь, — наконец произнёс я, кивнув на площадку возле крепостной стены. — На холоде постой. Может, мысли в порядок придут. А после поговорим.

Кутайсов открыл рот, словно хотел возразить, но, встретившись со мной взглядом, лишь низко поклонился. И всё же, когда я отвернулся, внутри вновь что-то неприятно кольнуло. Вот ведь зараза! Если подобные чувства будут и дальше вмешиваться в мои решения, придётся серьёзно разбираться с собственным сознанием.

Для совещания выбрали кабинет в одном из крепостных корпусов, некогда занимавшийся Шишковским. Помещение оказалось достаточно просторным, но теснота возникла почти сразу. Кроме меня, Аракчеева и Линденера, сюда набились несколько офицеров, адъютанты, поручик Кириллов и ещё двое людей, которых я пока не успел толком запомнить. На столе разложили карту Петербурга. Кто-то принёс свечи, хотя за окнами уже занимался день. Пахло сургучом, бумагой, сырым сукном и табаком.

— Итак, господа, у меня имеются определённые предложения, — начал я, дождавшись тишины. — Ваша задача — придумать, как их осуществить. Желательно быстро, без лишней крови и с сохранением моей драгоценной жизни. Последнее, признаюсь, меня особенно интересует. Знаете ли… умирать больше нет желания.

Я улыбнулся. Никто не засмеялся. Аракчеев только сильнее сдвинул брови и сосредоточенно уставился на карту крепости и примыкающих к ней через мосты территорий.

Линденер же, как мне показалось, больше интересовался не расположением войск, а самим Алексеем Андреевичем. Причём взгляд у него был такой, словно генерал прямо сейчас размышлял, каким образом можно удалить из крепости неожиданно появившегося соперника. Вот ведь люди! Вокруг государственный переворот, престол под угрозой, а они продолжают выяснять, кто здесь главнее.

41
{"b":"982693","o":1}