Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Да, она всё ещё скорее действовала для блага своего мужа, ну и своего, конечно, как генеральши. Но было бы сложно решительно действовать и пробираться через пьяные компании, обосновавшиеся у тронного зала и ждущие присяги, если не верить, что то, что делаешь — это добро.

И теперь перед ней последнее препятствие.

— Как же нельзя пройти, поручик? — удивилась Софья с такой искренностью, будто услышала совершенно нелепую шутку. — Я фрейлина, мне можно. Неужели вы станете воевать с женщиной, которая всего лишь желает утешить несчастную государыню?

— Мне приказано никого не впускать, — пробормотал он, уже не так уверенно.

— Ну что вы, поручик! — Софья понизила голос до почти доверительного шёпота. — Я войду, побуду с Марией Фёдоровной и никуда больше не пойду. Что же вы нарушите? Ведь я не собираюсь ни бежать, ни поднимать солдат против вас. Неужели вы и вправду боитесь меня?

— Я? Кого-то боюсь? Не бывать такому… — он задумался.

Ну, право слово! Разве такая юная милая особа может чем-то навредить. Тем более что приказ был никого не выпускать. А насчёт запускать как-то и не обмолвились. Поручик же не был куклой, которая не думает. Он понял, что и заходить нельзя. Но фрейлина…

А государыня никуда не денется. Была женой императора, остается матерью императора. Зачем же плодить для себя проблемы? Того и глядишь, поручика не заругают.

— Ну, проходите, сударыня. Только ненадолго.

Софья одарила его ещё одной многообещающей улыбкой. Дверь уже приоткрылась, и девушка переступала порог, когда с дальнего конца коридора раздался властный окрик:

— Задержать её!

Беннигсен шёл быстрым шагом, сопровождаемый двумя офицерами. Он только что узнал, что супруга Александра разговаривала со Свечиной и после этой встречи наследник потребовал объяснений относительно судьбы отца.

Этого было достаточно, чтобы понять: молодая женщина стала опасным источником сведений. Следовало немедленно усилить караул у Марии Фёдоровны, пока известие о живом Павле не достигло и её.

— Остановите! — повторил генерал, увидев Софью у двери.

Поручик бросился исполнять приказ. Он успел схватить девушку за край платья, хотя в тот же миг понял, насколько неприлично его поведение. Но рука уже вцепилась в ткань, а Софья рванулась вперёд. Ей оставалось сделать всего один шаг, чтобы оказаться в покоях императрицы. Шерстяная юбка натянулась, затрещала по швам. Поручик пытался удержать её, не решаясь схватить за руки, а девушка упорно тянулась к открытой двери.

— Мария Фёдоровна! Ваше величество! — неожиданно закричала Софья. — Ваш муж жив! Павел Петрович жив и направляется в Петропавловскую крепость!

Раздался громкий треск. Юбка не выдержала, и Софья, потеряв равновесие, упала на пол. От неожиданности поручик отшатнулся, всё ещё сжимая в руке оторванный кусок ткани. Девушка осталась в нижних юбках и чулках, что в иных обстоятельствах стало бы причиной такого скандала, о котором Петербург судачил бы месяцами. Но сейчас никто даже не успел как следует смутиться.

Беннигсен подхватил Софью под руку и грубо оттащил от двери. Но опоздал: слова уже прозвучали достаточно громко, чтобы их услышали не только в комнате, но и в соседнем коридоре. Она пыталась вырваться, требовала отпустить её и повторяла, что государь жив, но генерал уже не слушал. Он вытолкнул девушку в коридор, приказал офицерам увести её и с грохотом захлопнул створку. Затем повернулся к побледневшему поручику.

— Никого не впускать. Никого! Даже если явится сам наследник. За ослушание ответите головой. Теперь вам понятно?

— Вы слышали? — обратилась Мария Фёдоровна к своим приближённым. Глаза её были красными от слёз, лицо осунулось, однако теперь в нём появилось нечто похожее на надежду. — Она сказала, что Павел жив. Я слышала. Он жив!

Служанки переглянулись. Никто не решился ни подтвердить услышанное, ни возразить. Слишком многое зависело от того, кому в итоге достанется власть. Мария Фёдоровна повторила слова Софьи ещё раз, уже тише, словно боялась спугнуть неожиданную надежду. А потом вновь заплакала — сильнее прежнего.

И дело было не только в радости. Где-то глубоко внутри таился страх, в котором императрица не желала признаваться даже себе. Если Павел действительно жив, он непременно узнает, что в первые часы после известия о его смерти она требовала признать императрицей её саму. Павел ревниво пресекал всякую попытку супруги вмешиваться в государственные дела, и уж такого поступка не простил бы никогда. Для него это стало бы ещё одним предательством, совершённым самым близким человеком.

Но он жив! И нужно что-то сделать. Павел не простит бездействие. Но что?

* * *

Промозгло… Даже стены крепости не спасали от холодного ветра с залива. И этот ледяной, не прекращающийся дождь. Я то и дело ощупывал своё лицо на предмет появления новых царапин. Впрочем, ведь старые чудом заросли.

Мне ли говорить о чудесах!

Вот только не время выглаживать себя. Меня там, в нескольких километрах отсюда, как бы убивали. И явно ведь жаждут закончить начатое. А мне не хочется… Да и кому бы захотелось?

Потому-то и действую.

— Семёнов, коли справишься с тем, что я тебе повелю, из унтер-офицеров сразу в поручики произведу. Только обещай, что учиться пойдёшь, ибо русский офицер не может быть неучем! — произнёс я, обращаясь к одному из стоявших передо мной унтер-офицеров.

Говорил нарочито громко, чтобы слышали не только мои порученцы, но и солдаты, таскавшие к ступеням Петропавловского собора тяжёлые мешки с серебряными монетами.

Их доставляли из хранилищ Монетного двора, и служивые, вместо того чтобы поскорее закончить работу, то и дело поворачивали головы в нашу сторону. Ещё бы! Сам государь раздаёт чины прямо посреди крепости, словно на Пасху медяки нищим возле церковной паперти.

Пусть слушают, пусть рассказывают остальным. Мне сейчас совершенно не помешает, если каждый солдат будет знать, что верная служба императору способна принести не только благодарность, но и самое настоящее повышение.

Всё равно ведь из гвардии немало людей уйдет, да и полки некоторые осиротеют, ибо амнистия

— Задачу свою понял? — спросил я Семёнова, уже понизив голос.

— Как есть, ваше императорское величество! Переодеться в цивильное платье и доставить ваше письмо генералу Аракчееву! — гаркнул унтер так, что, наверное, услышали даже на противоположном берегу Невы.

Я поморщился. Вот ведь усердный дурак! Хорошо хоть содержание письма не принялся пересказывать.

Впрочем, скрывать собственные намерения становилось всё труднее. Заговорщики наверняка уже поняли, что я жив, и теперь должны были предпринимать какие-то действия. Какие? Знать бы.

Бекендорф никого не прислал. Впрочем, и времени не так много прошло. Тут же важно не только, кто кого опередит, а — как бы это ни звучало противоречиво — и кто кого пересидит, окажется терпеливее.

У меня бонус — я один принимаю решения. А заговорщиков много. И не думаю, что кто-то из них имеет неоспоримый авторитет, чтобы диктовать свою волю. А Александр? Вот уже не верю, что он будет хладнокровно и терпеливо ждать или действовать. А Константин, второй мой сын, где? Тот, если верить историкам, да и по моим внутренним ощущениям, и вовсе требует психиатрии.

Так что нужно засучить рукава и работать. Нет, рукава, как раз нужно бы поправить, а то холодно-то как…

— Шуба есть? — спросил я, отвлекаясь от раздачи задач.

Есть… очень скоро на меня накинули теплую, но неприятно пахнущую шубу. Из собаки она, что ли? Но лучше так, чуть неприятный запах, зато в тепле.

«Где Линденер? Вот уж у кого шубейка добрая», — подумал я.

Генерал Линденер тем временем занимался расстановкой караулов, назначая на важнейшие посты офицеров, которым доверял лично.

По моему распоряжению усилили охрану ворот, пороховых погребов, артиллерийских складов и выходов к Неве. Нельзя было допустить, чтобы кто-нибудь покинул крепость без разрешения, а тем более попытался открыть ворота неприятелю.

33
{"b":"982693","o":1}