— Галп… — она выплюнула это слово, как проклятие.
— Но у вас же есть компьютеры, — удивился я. — Можно послать автоматический зонд!
Лил потянулась к чашке чая, сделала жадный глоток.
— Если бы все было так просто…
Проблемой стали космические лучи — или, точнее, ультравысокоэнергетические частицы. Явление хорошо знакомое специалистам моего старого мира: по мере уменьшения размеров транзисторов лавинообразно растет вероятность флипов или переворота битов — что, разумеется, влечет сбой в работе программы.
Заметно это становится уже начиная с одного микрометра — уровня девяностых годов двадцатого века на Земле. Начиная со ста нанометров — флип становится серьезной угрозой, требующей специальных радиационно-устойчивых чипов, защиты и резервирования. И это — на орбите. В космосе, ближе к звезде, все гораздо хуже.
Это, кроме прочего, одна из причин — если не главная — резкого замедления развития компьютеров на Гелле. Логика экономии ресурсов неумолима: если транзисторы меньшего размера просто не выживают в космосе — значит, негодны для Дороги Сеятелей. Пожалуйте в общую очередь, куда-нибудь рядом с улучшенным аппаратом для раздачи каши космонавтам.
Но это полбеды.
На входе в свертку поток высокоэнергетических частиц резко нарастает — квантовые флуктуации в горле делают его в сотни раз интенсивнее. Длится это при нормальном проходе недолго — десять, может, двадцать минут, — и люди под специальной защитой переносят такой экстрим более-менее безболезненно. А вот компьютеры, сложность которых пригодна для управления звездолетом, не выдерживают. Флипы сыплются лавиной, система крашится, несмотря на любое резервирование.
Чем-то более простым не обойтись. Параметры курса на входе и особенно на выходе нужно корректировать постоянно, даже в системе с одной звездой. А уж когда рядом вторая или третья — становится по-настоящему сложно. Без опытного, хорошо тренированного экипажа через кротовую нору не пройти.
Попытки сделать зонд на самых простых, радиационно-стойких микросхемах, конечно, были. И вполне успешные — такие зонды активно используются и постоянно совершенствуются, теперь запуск трех зондов — обязательный минимум перед проходом любой новой свертки.
Но вот незадача… Запустили зонд — не вернулся. Второй, третий, четвертый — то же самое. Что делать? Пометить нору как непроходимую? Поначалу так и поступали… и быстро уткнулись в тупик: доступных путей осталось катастрофически мало. Ведь зонды чаще всего не возвращались именно из сложных, но очень нужных двойных или тройных систем.
Тогда гелляне снова пошли на смертельный риск.
Если зонд не вернулся, шансы экипажа — два из трех.
— Невозвращение — не всегда гибель, — заметил я.
Лил снова потянулась к чашке, но на этот раз не отпила — просто повертела ее в руках, словно пытаясь найти в остывшем чае ответы.
— В гибель у нас никогда и не верили по-настоящему. Так проще идти в свертку. Когда думаешь, что друзья… где-то там, живые, ждут.
— Знаешь, — сказал я после паузы, — в моем мире люди тоже так утешались.
— После того как корабль вернулся из несимметричной свертки, появилась полная уверенность. Они, по дороге домой, едва не решили остаться на одной симпатичной планете. Голосование за продолжение полета прошло шестеро против пятерых.
— Они принесли на Геллу бесценные знания, — кивнул я, соглашаясь.
— А теперь перед нами открылась новая грань этого мира.
Мы помолчали. Без слов понятно, чем отличается поселение на тупиковой планете, с надеждой, что вот-вот, друзья найдут и спасут, от провала на тысячи лет назад, в безнадежное, глубокое прошлое.
— Большие у вас экипажи?
— Десять-двенадцать человек, обязательно семьи. Их специально готовят к выживанию, снабжают инструментами, приборами, огромным запасом семян, эмбрионами, зародышей полезных животных и даже рыб. Кроме того, в случае невозврата, в эту свертку принято отправлять дополнительный грузовой зонд, то есть быстрая смерть от недостатка кислорода, воды или продуктов им не грозит.
— С такими исходными и правда можно захватить остров на приличной планете и основать новую цивилизацию.
— Дед верил в удачу. Он вернулся два раза!
— А на третий — организовал себе царство! — Я растопырил пальцы над головой, изображая корону. — Завел двадцать жен, двести детей и жил долго и счастливо.
О! Наконец-то лицо Лил покинули слезы. Еще чуть-чуть — и появится улыбка.
— Можешь оценить, сколько экипажей так у вас пропало?
Она нахмурилась, вспоминая.
— Наверно, около трех сотен. Но погоди, погоди… человечество на земле возникло задолго до минойцев!
— Если пришел один — мог быть и второй, пораньше, или третий, — небрежно отмахнулся я. — А не был — так будет. Исследования-то не прекратились.
— А почему… — начала задавать вопрос Лил и осеклась.
Кажется, я понял ее мысль без слов.
— Хотела спросить, почему так много путей ведет на Землю?
— Нет… но это тоже интересно.
— Тут как раз все просто, — улыбнулся я. — Земля не была уникальной изначально. Она стала уникальной именно потому, что к ней сошлось несколько дорог. Как и к Гелле.
— Я подумала про следы…, но уже через какие-то пять тысяч лет… надписи уцелели чудом.
— Готов спорить, письменность появилась у вас раньше каменного топора. И сразу современная.
— Так и есть, — улыбнулась Лил. — Археологи никак не могут концы с концами свести.
— Теперь и причина понятна, — я ткнул рукой в гору бумажных листочков. — Жалкие пять тысяч лет, и мы получили от минойцев доли процентов от написанного. И то, если бы не чудо — знакомое тебе имя на посохе, — ничего бы не поняли.
— Пойдем на причал — вдруг попросила Лил. — Мне легче у воды.
Мы сидели на старых досках, болтая ногами в теплой воде. Прилив лениво ворошил водоросли, в прозрачной глубине мальки вспыхивали серебром — словно кто-то щедро сеял монетки в толще воды. Над головой, то и дело крича, кружила наглая чайка.
Лил молчала, глядя на легкие перекаты, будто в отражении пыталась разглядеть те самые потерянные корабли. Я не торопил ее.
— Знаешь, — вдруг сказала она, не отрывая глаз от мальков, — я иногда думаю: а вдруг они там… счастливы? На древних планетах. С детьми, которые никогда не увидят сияющих в ночи городов Геллы. И им даже не нужно, чтобы мы их нашли. Им достаточно, что они есть.
— Может, и так, — ответил я. — Может, вся Вселенная — лишь очень долгий путь к такому вот причалу. К чаю, который давно остыл, к воде, которая пахнет солью и водорослями, и к чайке, которая орет, будто мы ей лично должны, и, кажется, уже прицеливается нагадить нам прямо на головы.
Глава 17. Имя Бога
Ближе к вечеру Грамм устроил Лил колл с мадам матриархом. Меня впечатлило — капитаны Геллы действительно умеют думать и действовать молниеносно… когда им это действительно нужно. За какой-то час «добрая бабуля» не просто осознала, какая бездна разверзлась у ног ее народа, — она успела выдать целую серию четких, жестких указаний, будто всю жизнь только и ждала этого разговора.
Сначала, с переводом Лил и моей помощью, получила от искина «лицензию на убийство» — официальное разрешение на самостоятельное исследование всех доступных остатков минойской культуры. Ну или того, что от нее уцелело после Распада. Плюс право не считаться с желаниями и чаяниями местных «диких», если возражения вдруг обнаружатся.
Далее она санкционировала передачу Грамму лингвистической базы Геллы — словарей, грамматических моделей, корпусов живой речи и даже диалектных вариаций последних веков. Декларируемая цель тривиальна: кучу технических деталей — протоколы, частоты связи, шифрование, форматы пакетов — нужно согласовывать с инженерами и проще всего это делать на естественном языке, без посредников и бесконечных переводов. А вот чего она реально хочет этим добиться… как говорится, есть варианты.
И уже перед самым прощанием матриарх получила еще одно разрешение. На сей раз — чисто формальное, как дань вежливости и знак доверия: добро вывести на геостационарную орбиту три геллянских спутника связи. От использования имеющейся в распоряжении Грамма группировки она мягко отказалась.