— Хоть какой-то шанс…
Раздал, парням — по три, девушкам — по две. Сам проглотил четыре. Запил теплой, железной на вкус водой. В животе будто раскаленная проволока зашевелилась, сердце застучало чаще, руки перестали трястись как у старика. Боль никуда не делась, просто стала… дальше.
— Теперь вперед! Бегом!
Обратный путь, наверно, толком не запомнил никто. По крайней мере у меня в памяти сохранились лишь урывки.
Ноги горят, дыхание давно сбито в хрип. Джон на спине — двести чертовых паундов, горячих и мокрых от крови. Его голова лежит у меня на плече, Иногда он стонет — и я радуюсь — значит жив. Полмили — и все валятся на горячий песок. Кто-то блюет, кто-то скулит, кто-то просто лежит и смотрит в небо. Смена — теперь Джона потащит Билл, а я подставлю плечи Тому и другому «одноногому» парню.
Трижды на нас наскакивали собаки: звери никак не могли взять в толк, почему люди не бросают своих подранков. Приходилось останавливаться, браться за копья и луки. Мы уже ничего не боялись, отбивались слажено, без криков и лишней паники. Так бы сразу — глядишь, отделались бы легким испугом. А сейчас — никто не радовался победам. На радость не осталось сил.
Без жесткого допинга, и верно, мы бы не справились. Или справились, но не все.
На спидбот едва заползли. Сели, привалились друг к другу. Совсем другие люди, не те, что два дня назад ржали, пили пиво и хвастались, какая будет «веселая охота». К штурвалу встала Лиз, оказывается, это у ее родителей есть яхта.
В Порт-Арансас не пошли. Музей-авианосец ближе на полчаса. Целых полчаса жизни.
Дальше все было очень просто: из-за холмов показалась долгожданная кавалерия… то есть медицинские дроны. Летающая реанимация. Если в такой удалось засунуть человека живым, то можно быть уверенным — он выживет. Даже если от тела осталось меньше половины.
Мы успели.
Глава 7. Изнанка рая
Свет. Мягкий, белый свет со всех сторон. Я пошевелился — матовый колпак с едва слышным шипением пополз вверх. Высокий белый потолок, плавно переходящий в такие же белые стены.
— Где-то я это уже видел.
— Мне нужно извиниться, — раздался знакомый голос Грамма. — Проникновение аномально опасной группы объектов на территорию охоты произошло после потери связи с вашей командой. Была допущена существенная недооценка уровня угрозы. Анализ показывал вероятность нападения стаи на вооруженную группу ниже двух процентов. Меры приняты. Повторение инцидента исключено.
Я сел, опираясь на локти. Тело слушалось, но казалось чужим — слишком легким, слишком чистым.
— Все выжили? — спросил я скорее по привычке, уже зная ответ.
— Пятеро на активной регенерации, но их жизням ничего не угрожает. Мозговые ткани стабильны, — подтвердил Грамм. И тут же добавил, как будто между делом: — Охотник, известный тебе как Билл, решил уйти в тишину.
— Куда-куда? — не понял я. — Это какой-то санаторий?
— Всем гражданам гарантировано право выбора. Билл счел, что исчерпал интерес к дальнейшему существованию.
— То есть… — Я спрыгнул с кушетки, не дожидаясь, пока система отработает плавный подъем. Ноги ударились о теплый пол, но я даже не почувствовал боли. — Устал, да? И что? Выпить, потрахаться — и как рукой снимет. У всех бывает.
— Он трижды подтвердил решение. Категорический отказ от всех предложенных альтернатив.
— И все? Просто… взял и ушел?
— Я сожалею.
— Он мертв?
— Я сожалею.
— Да что ему не так-то было?! — почти крикнул я. — Он же… он же пса насквозь деревянной палкой пробил! Потом Джона тащил, когда я уже не мог. Держался молодцом. Я ему по морде заехал, чтобы в чувство привести, — и помогло же!
В голове крутились кадры: пустой взгляд Билла, оплеуха, внезапная осмысленность в глазах, его хриплое «я в порядке… сейчас…» А потом — тишина.
— Грамм… — я опустился обратно на край кушетки, пораженный страшной догадкой, — скажи честно. Какая главная причина смертей здесь, в кластере?
Грамм ответил ровно, как будто зачитывал статистику погоды:
— Семьдесят восемь процентов граждан уходят добровольно по причине утраты интереса к жизни. Официально это классифицируется как «энтропийное истощение мотивации». В просторечии — смерть от скуки.
— Святая корова! — выдохнул я.
В комнате повисла тишина.
— А остальные двадцать два процента? — спросил я наконец.
— Несчастные случаи, суицид в состоянии аффекта, отказ от лечения после критических повреждений мозга, — перечислил Грамм.
Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Передо мной снова встал Билл — с чуть грустной улыбкой пожимающий мне руку перед укладкой в медицинский дрон.
— Мы победили собак, а душу… душу спасти не смогли.
Грамм помолчал — дольше обычного.
— Душа — не моя область компетенции, — ответил он наконец. — Я могу напечатать руку, ногу, глаз, даже новое сердце. Но интерес к жизни… это только человеческое. И ничье больше.
Ночевал дома. Разогрел в микроволновке самую заурядную замороженную пиццу — ту, что спокойно пережила четыреста лет кулинарных мод — и запил белым портвейном. Все, что покрепче, в базовый пакет не входило, а заказывать было лень.
Позвонил Ив. Поболтали минут десять. Приехать она не захотела, меня к себе не позвала. Кажется, у нее вовсю шла внутренняя инвентаризация ценностей. Про Билла она знала, но восприняла его уход в тишину удивительно ровно — примерно как переезд дальнего знакомого в другой город. «Пока, может, когда-нибудь пересечемся» — и все прекрасно понимают, что это — «никогда».
Впервые в жизни не мог уснуть без таблетки снотворного. Проспал до полудня, поплавал в бассейне и вдруг почувствовал: жизнь все-таки чертовски хороша. Грех не пользоваться моментом на всю катушку. Сел в машину и поехал шататься по Городу.
По дороге заскочил в придорожную забегаловку. Улыбчивая девчонка лет двадцати собрала мне ролл: курица с углей, острый домашний соус, местная трава, лепешка. Два бакса. И смешная цена, и вкус выдавали базово гарантированное мясо: только робот способен вырастить настолько нежного и мясистого бройлера. И хорошо: двинутость местных на сомнительном «хендмейде» уже не вызывала улыбку — только раздражение.
Я бесцельно бродил, открывая всякую дверь, на которую падал взгляд, и потому дальше были: ковбойские шляпы, собачий груминг-салон, магазинчик женского белья с неоновой вывеской, винный бутик, забитый настойками на травах и крайне подозрительным самогоном, антикварная лавка, оранжерея и выставка бронзовых игуан вперемешку с броненосцами. Везде самообслуживание, только одинокий собачий парикмахер сосредоточенно перестригал болонку из меховой сардельки в «льва».
Уже было совсем решил сказать Грамму, что пора ехать домой, когда заметил знакомую картину: к стоящему чуть в стороне серому зданию один за другим подруливают машины и выпускают детей.
— Школа… — подумал я вслух и, сам не понимая зачем, пошел посмотреть поближе.
Никакого контроля пропусков и тем более никакой охраны внутри не обнаружилось. Я прошел через тесный холл, и неожиданно оказался в круглом зале под огромным прозрачным куполом. На полу что-то, здорово напоминающее наборный паркет, стены покрыты барельефами и полотнищами флагов, которые слегка колышутся от невидимого сквозняка. Тут и там, везде, толпятся красиво одетые дети, лет эдак десяти-двенадцати.
Я замер у входа, собираясь тихо уйти, но заметил по периметру неизменные холодильники и… низкие диваны. На них сидели взрослые — человек семь-восемь. Не все вместе — поодиночке или по двое. Точно не учителя.
«Родители?» — мелькнуло в голове.
Развернулся, прошел к холодильнику, вытащил запотевшую бутылочку минералки — пива тут не оказалось. Сел на свободное место, в стороне от других.
— Грамм, — тихо позвал я, — это школа?
— У нас нет школ.
— Как это — нет? — я даже привстал.
— Граждане решили, что детям достаточно удаленного обучения, — разъяснил Грамм. — Трансляция общей программы идет по телевизору, а индивидуальные занятия — через «голос».