— Вот уж никак не думал… а это тогда что?
— «Круг близости». Место, где дети учатся чувствовать друг друга.
— О! — обрадовался я. — Значит, удачно зашел.
Пока мы говорили, посреди зала медленно поднялся голографический экран, разделенный на семь или восемь секторов так, чтобы было удобно смотреть из любой точки зала. На экране замелькал яркий, чуть наивный мультфильм: кот, собака, мартышка и капибара на крошечном кораблике болтаются посреди штормового моря. Из-под купола полилась музыка — сперва тихо, потом все увереннее.
Дети — их было человек пятьдесят-шестьдесят — встали вокруг экрана, взялись за руки живым кольцом и запели. Что-то вечное, про нерушимую дружбу на фоне социальных трудностей и плохой погоды. Голоса сначала сбивались, кто-то опаздывал, кто-то слишком громко выкрикивал, кто-то стеснялся и почти шептал. Но скоро все сошлось — чисто, слаженно, пожалуй даже красиво. По крайней мере, мои немузыкальные уши не резало.
— Вода холодна, небо в серой тоске,
Но хвост к хвосту — ты уже не один…
Первая песня, вторая, третья — и вот они уже не просто поют, а пританцовывают, дружно вскидывают руки, кружатся, смеются. Кто-то из мальчишек слишком резко дернул руку соседа — тот чуть не упал, начал хихикать, толкнул в ответ. Обычная детская возня: без злобы, без желания уязвить. Как будто не репетиция детского хора, а внезапно начавшаяся дискотека на школьном дворе.
Минут через тридцать-сорок песни стихли. Дети тут же рассыпались: кто-то побежал к холодильнику за водой, кто-то помчался в сторону туалетов, толкаясь на бегу, несколько девчонок подлетели к родителям, что-то быстро зашептали, показывая на экран.
Но после краткой передышки собрались снова. Музыка сменилась на… что-то, похожее на вальс. Дети шустро, без лишних разговоров разобрались по парам. Кто-то смутился, кто-то гордо подставил ладонь. Но в целом видно — дело привычное, даже желанное.
Танцевали они очень недурно. По крайней мере, на взгляд человека, отличающего мазурку от танго исключительно по названию. Ноги скользили ровно, повороты получались четкими, одна из девочек чуть запнулась, но партнер мгновенно ее подхватил и плавно развернул — как будто так и задумано. Я поймал себя на том, что улыбаюсь.
— Социализация, — наконец-то я вспомнил правильное слово для происходящего на моих глазах действа.
— Совершенно верно, — подтвердил Грамм. — По два раза в неделю — «Круг близости» и спортивные игры.
— Посещение строго обязательно?
— Отказаться можно. Но это не приветствуется.
— Но все же? — решил дожать я. — Какие последствия?
— Запрет на обучение в университете.
— А что не позволено тем, кто не учился в университете? — Мои брови непроизвольно полезли вверх от удивления. — Ну, самое серьезное?
Как я уже знал, университет тут — не заведение для особо умных, а следующая обязательная ступень, типа старшей школы. Не учиться в нем — немалый позор.
— Нельзя вступить в творческий союз.
— Мощно! Выходит, они даже рыбу продавать не смогут?
— Верно. Также нельзя получить улучшенный дом. Нельзя купить крепкий алкоголь. Нельзя…
— Понятно, — оборвал я Грамма.
Мд-а… методы дисциплинирования выглядят мягкими. А реально: шаг влево или вправо — регламенты моментом скрутят отступника в бараний рог, мявкнуть не успеет. С другой стороны, а как иначе-то? Гарантированная кормовая и жилищная база — суть рай для девиантов всех конфессий. Без намертво вбитых в мозги скреп здешнее общество давно бы развалилось на субкультуры.
— Неплохо придумано, — протянул я. — И какой процент отказов?
— По кластеру — меньше трех.
— В пределах погрешности, — опять был вынужден согласиться я. — Но Грамм… скажи честно. После такого прекрасного детства — откуда берутся Биллы?
— Потому что это детство — не навсегда.
— Да ладно, — отмахнулся я старой шуткой. — Взрослые, в сущности, те же дети. Только выше ростом и с кредитами. Должна быть иная причина.
— Мне много раз задавали похожие вопросы, — чуть задержался с ответом Грамм. — Если нужна официальная формулировка, то изволь: потеря внешнего социального каркаса в тот момент, когда внутренний еще не успел сформироваться.
— Взрослые — это дети, которых перестали держать за руки, — перефразировал я. — И некоторые из них падают.
— Близко к реальности, — подтвердил искин.
Музыка стихла. Кто-то задорно крикнул: «еще один танец!» Но поддержки, конечно, не получил. Дети дружно повалили к выходу, некоторые — вместе с родителями. Я не сомневался — «голоса» организуют идеальную очередь на подачу машин. Да и бутылочку холодной содовой подать в руку не забудут.
А я задержался.
Именно эта последняя картинка — послушная, ровная очередь детей, ждущих свою машину — добила меня окончательно.
В жизни этих будущих взрослых нет самого простого: конфликтов. Спонтанных, многочисленных, по каждому пустяку или даже без оного. Они не спорят, не доказывают свое мнение, не попадают в неловкое положение, не дерутся, не мирятся. Они не умеют держать удар, у них нет опыта самостоятельного решения вопросов. Им не с кем строить пресловутую «стадную иерархию».
В их мире уже есть непререкаемый лидер. Можно сказать — Бог.
Его зовут Грамм.
Когда вчерашние дети — пусть даже им сорок, шестьдесят, сто лет — попадают в критическую ситуацию, они впадают в ступор. Иногда мгновенно, как Билл. Иногда усталость накапливается годами и десятилетиями. Если богоподобный лидер прикажет: «иди и сделай», они, скорее всего, пойдут и сделают. Но искин обязан дать не оплеуху, а право самостоятельного выбора. Это, безусловно, правильно — иначе получится рабство.
Но есть загвоздка: рано или поздно большинство выбирает тишину.
Жизнь любит подкидывать парадоксы. Кажется, что, лениво наблюдая за абсолютно невинным «Кругом близости» я продвинулся в понимании мира дальше, чем во время смертельной охоты. Ясное дело, это всего лишь иллюзия — но в это хотелось верить. И дети, и взрослые любят добрые сказки.
И не только сказки. Скоро мы встретились с Ив снова. Я купил на променаде снэппера и попытался напроситься с рыбой к ней в гости — ведь дарить сорванные цветы в тропиках смешно. Она мягко отказалась, сказала, что у меня бассейн лучше, и сама приехала ко мне. Честно говоря, мне было все равно — главное, не быть в одиночестве.
Снова шуршание пламени в гриле, снова толкотня со специями и неуверенные споры по поводу степени прожарки, но вдвоем это вышло совсем не так, как вчетвером с друзьями. Ни беззаботного смеха, ни игривых шуток. Вместо этого — нелепое стеснение, словно первая встреча стерлась из памяти и все нужно начинать заново, с чистого листа. В старом мире я бы принял это за игру или кокетство. Но Ив совершенно не умеет играть. Она и правда изменилась, и даже не пытается это скрывать. В ее глазах теперь живет что-то новое: не страх, не вина, а какая-то очень тихая, очень взрослая усталость.
Наверно, она боялась одиночества не меньше, чем я. А может, подействовала древняя магия вина, молодости и ночного неба. Все просто — вот мы стоим на пирсе, слушаем тихий плеск волн, говорим о пустяках, вот я приобнял ее плечи, вот она послушно и доверчиво подалась ближе. Мои губы находят ее, уже ждущие поцелуя. Слова более не нужны.
Мы снова, забыв про все на свете, любили друг друга. Ночь, день, неделю. Я вернулся в идеальный мир, из которого не хотелось выходить: простой, понятный, невероятно удобный, где каждый миг дарит удовольствие и радость. Мир, в котором нет проблем и забот.
Я позволил себе поверить, что это возможно навсегда. Но глубоко в душе точно знал: в сердце засел кусочек льда, холодный и неумолимый. Как когда-то у Кая из сказки… Вернее сказать, там лег шрам, напоминание о боли, которую не стереть. Далеко не первый и наверняка не последний.
Когда последний из «Львов» вышели из больницы, я скупил все съедобное на променаде, взял коробку отвратительного муншайна и еще парочку упаковок какой-то адской настойки на местных сорняках. Арендовал комплект для пикника. Мы закатили дичайшую вечеринку, достойную войти в анналы Острова Игуан. Дня эдак на три. Но это неточно.