Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Между делом задал вопрос, который давно крутился в голове:

— Ты надолго на Земле?

Лил не отрывалась от рыбы, ловко переворачивая куски на решетке.

— Как избранный скажет, — ответила она спокойно, будто это было самым обычным делом на свете.

— Какой такой избранный?

И тут до меня начало что-то доходить.

— Ты хочешь сказать…

— Да, — Лил улыбнулась — мягко, почти нежно. — Ты ел Вел’криш. Ты вошел в семью. Сейчас ты — мой избранный. По-вашему можно сказать — муж.

— Святая корова!!!

Хорошо, что рядом стоял шезлонг. Я рухнул в него, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Не пугайся, — Лил осторожно коснулась моей руки, — Семья завязала узел на один сезон.

— Это как? — выдохнул я.

— В конце сезона, то есть примерно через ваших полгода, ты можешь отказаться. Полностью, без обид, без долгов.

— Хм-м… — я посмотрел на нее и вдруг понял, что все еще держу ее руку.

Она улыбнулась — чуть застенчиво, но искренне.

— Это большая честь. Такой узел… он ставит семью в положение просящего. Не оскорбление, конечно, но… как будто мы ставим себя ниже, предлагая тебе остаться.

— То-то голосование было таким тяжелым, — усмехнулся я, чувствуя, как напряжение потихоньку отпускает.

— Предложение бы не прошло, — подтвердила Лил, — но всем очень понравилось, как ты поцеловал Вел’шар. Кстати… а что ты сказал тогда? Я запись крутила раз десять — и все равно не разобрала…

Как же хорошо, что испанский здесь мертв. И спасибо Грамму, что он больше не подпустит геллян к словарям в библиотеке.

— Клятва… на языке старого мира, — соврал я, глядя ей в глаза. — Значит: лишь для чужой крови.

Глаза Лил расширились, потом заблестели — будто я открыл ей что-то запретное и священное.

— Как красиво! Вы, земляне, много воевали. Слишком много.

Она не осуждала. В ее голосе слышалось тепло и сочувствие.

Я выбрался из шезлонга… тяжело вздохнул — пошел за рислингом и бокалами.

Следующие недели растворились в плотной, но упоительной туристической движухе. Взявшись показывать Лил Остров Игуан, я неожиданно понял, что и сам-то его по-настоящему не знаю. А то, что таки знаю, — выверенные маршруты между модными рестиками и парой студенческих баров. Остальное — просто фон: дома на высоких холмах и легкий запах мускатного ореха в воздухе.

Мы заскакивали с утра в машину, плюхались на широкий, прогретый солнцем диван и катились — куда глаза глядят. А точнее — куда ненавязчиво советовал Грамм или падала брошенная монетка. Этот ритуал так понравился Лил, что она даже сорта пива в автомобильном баре выбирала через «голову и хвост».

На месте древнего вулканического кратера мы бродили часами по узким тропинкам через дождевой лес, кормили мартышек бананами и манго прямо с рук. В другой день пробирались сквозь джунгли к цепочке водопадов, мокрые, счастливые, то и дело возвращаясь окунуться в чистейшую ледяную воду, чтобы смыть пот и усталость. Воздух пах влажной землей и цветами. На пляже черепах моя жена, или, правильнее сказать, избранная, показала настоящий класс: не давала бедным животинам ни секунды покоя ни в песке, ни в воде. Оказывается, нырнуть в глубину океана минут на пять — для нее сущий пустяк.

На нас никто не обращал внимания — тропическое солнце за несколько дней покрыло кожу геллянки загаром, приведя ее цвет ближе к земной норме. Так что никто не видел в ней инопланетянку — разве что некоторые неприятные особи украдкой косились на непривычно короткие волосы.

Шоппинг стал еще одним культурным шоком. Мы растратили на забавные пустяки, наверно, целое состояние. Легко, беззаботно… на первый взгляд. На самом деле Лил тщетно пыталась понять, как работает экономика мира. Мое объяснение, которое, вкратце, сводилось к «да нет тут никакой экономики вообще», она принять не смогла и долго старалась найти черную кошку в темной комнате. Через пару недель — таки сдалась.

Про рестораны и бары, впрочем, мы не забывали. Лил очень зашли коктейли, особенно безалкогольные с кокосовым мороженым. Мы часто садились прямо у стойки, и я неспешно раскручивал бармена на всякие бытовые истории — про ураганы, про фестивали рома, про местный крикет и заморский футбол. Лил слушала с огромным интересом — иногда мне даже казалось, что ей нравятся не сами напитки, а именно рассказы.

Не могли мы пройти и мимо «прощальной» выставки Тиля. Грамм расстарался — собрал, что уцелело из его работ, выделил им лучшую площадку в ратуше Города. Центральное место, впрочем, заслуженно досталось картине с Геллы. Посмотреть на это невиданное чудо приезжала куча людей — в том числе издалека, из других кластеров.

Ценители глубокомысленно замирали, внимательно читали описание, многозначительно шлепали губами и, я ни на секунду не сомневаюсь, отчаянно завидовали художнику, улетевшему к чужим звездам. Лил — как мне кажется, к лучшему — так и не поняла подоплеки истории. Но само по себе внимание к произведению геллянского искусства ей, безусловно, польстило.

Я, как полный профан в живописи, особого трепета не испытал. Что-то отдаленно похожее на таитянский примитивизм Гогена — те же плоские фигуры, та же экзотика, — только вместо масла флуоресцентные краски. Интересно, необычно, но… и только.

На переднем плане — группа обнаженных людей, сидящих и лежащих на низком плетеном помосте над водой. Старые, молодые, дети, несколько женщин с младенцами на руках, мужчины с задумчивыми лицами. Солнце Геллы уже садится и окрашивает все в глубокий, насыщенный фиолетовый. Тени на коже густо-синие, а кое-где — даже пурпурные, как будто свет проходит сквозь толщу воды.

В самом центре — молодая женщина с ребенком на коленях смотрит прямо на зрителя; ее глаза темно-индиговые, почти светящиеся. За группой бесконечный океан, уходящий в горизонт, где виднеются крошечные силуэты островков и одинокий парус — символ движения к новым мирам.

— «Люди в фиолетовом приливе», — прочитал я название вполголоса.

— Семья! — поправила меня геллянка. — Моя семья. Твоя семья.

И ведь не поспоришь. Ее мир, ее родные — а чей еще портрет найдется на семейном космическом корабле? Может, она и имена их знает.

— Красивый холст, — сделал я неуклюжий комплимент, склонившись к ее уху так близко, что губы почти коснулись кожи.

— Специальный пластик, — буквально поняла мои слова она. — Ткань в нашем климате слишком быстро распадается.

Вот так и поговорили.

Надо признать: эти постоянные недопонимания — в словах, в оттенках смысла, в мелочах, которые для кого-то из нас, порой, значили слишком много, — не раздражали, а наполняли наши отношения какой-то странной, почти болезненной яркостью. Они создавали второй слой — потаенный, только наш, где каждый промах превращался в повод замереть и посмотреть друг на друга чуть дольше. Иногда это было удобно. Иногда — смешно. Иногда — грустно. Но никогда — обидно.

А к ночи… к ночи мы возвращались домой!

Падали в бассейн и бесились там, как дети: брызгались, в шутку топили друг друга, ловили губами капли с ресниц. Но вино в бокалах было взрослым, а ласки — совсем не детскими: медленными, мучительно нежными, жадными до такой степени, что каждый вдох казался последним, а каждое прикосновение — попыткой удержать то, что вот-вот ускользнет.

Каждый день Лил становилась ближе к тому, чтобы слиться с этим миром. Особенно в части понимания языка. И в то же время — оставалась невероятно своей. Но что куда важнее: наши разговоры «о главном» — о Земле, о Гелле, о том, что будет дальше, — становились все острее, все глубже и серьезнее.

Мы знали: время уходит.

«Тот, кто решит» — обязан решить.

И это решение понравится не всем.

Глава 15. Рыбалка может стать интересной

Что нужно сделать, когда в холодильнике кончилась рыба?

Нет, не та, что из гражданского минимума, которую то и дело приносят фигуры по старой привычке, а настоящая — пойманная своими руками?

35
{"b":"982681","o":1}