Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Накатила паника — не резкая, а тяжелая, вязкая, волна за волной. Сердце — если оно вообще есть — заколотилось где-то в горле. Я рванулся прочь, изо всех сил, куда угодно, лишь бы подальше от этого непонятного света и от страха.

В ответ на мои жалкие конвульсии матовый колпак над головой с едва слышным шипением пополз вверх. Открылся вид вполне земной. Высокий белый потолок, плавно переходящий в такие же белые стены. Окон нет, зато в избытке белые стойки с какими-то приборами — под прозрачными чехлами.

Попытка повернуть голову провалилась на девять десятых. Впрочем, даже такого небольшого движения хватило. Я лежу на чем-то вроде стола, накрытого толстым слоем гелеобразного материала — мягкого, теплого, чуть липнущего к коже. Конечно же, белого.

Да неужели? Я выжил?!

То есть, мою замороженную тушку не нашли разъяренные аудиторы Tetra, не утилизировали как биоотходы, не продали на чёрный рынок органов, не сдали студентам на опыты бесчувственные копы? Наоборот — разморозили и оживили? Да еще как удачно — ничего и нигде не болит, мысли ясные, память вроде как на месте. Даже голова не кружится! Чудеса таки случаются в этом мире!

Я попробовал пошевелиться осознанно. На этот раз движение удалось — мучительно медленно, без хруста суставов, без судорог отлежавшихся мышц. Сначала пальцы: сжались в подобие кулака, разжались. Кисти. Шея: осторожно влево-вправо. Ноги — тоже пальцы, стопы, голени, бедра. Потом всё остальное — словно тело вспоминало, как быть телом.

Скосив глаза, я наконец-то рассмотрел свою руку.

Ожидал увидеть лес катетеров, игл, датчиков, трубочек, ведущих в вены. Но ничего подобного. От локтевого сгиба до запястья змеились тонкие, но отчетливые белые линии — шрамы. Такого авангардизма в протоколе разморозки, который мы с Граммом моделировали, не предусматривалось.

Значит, первая радость была напрасна, без осложнений не обошлось. Вопрос только — каких именно…

— Е-е-есть… кто-о-о? — просипел я непослушными губами.

В полной тишине, словно по мановению, вокруг моего ложа материализовались фигуры в белых халатах. Мгновение ужаса — и тут же осознание: слава Сатоши, ни одного живого лица. Только андроиды Figure. Те же самые, что помогали при криозаморозке. Или почти те же.

Хороший знак. Несмотря на все шрамы и неизвестность — ситуация все еще под контролем Грамма.

— С-с-сесть! — дал я команду фигурам.

Ожидал, что меня будут тянуть за руки, поддерживать под спину как беспомощного пациента. Но всё вышло куда проще и… элегантнее. Ложе подо мной бесшумно трансформировалось: спинка поднялась, под колени выдвинулась опора, подлокотники мягко обхватили предплечья, а подголовник идеально подстроился под затылок. Ни рывков, ни боли — будто стол сам решил, что мне пора сесть.

— Годно, — выдохнул я вслух, сам удивляясь, насколько нормально звучит собственный голос.

В организме все на месте, по крайней мере, самого нужного не отрезали. Только шрамов, шрамов! Сколько же их на мне? Грудь, живот, ноги… все исполосовано белыми нитками.

Выходит, разморозка прошла не без проблем. И случилась она явно не вчера и даже не месяц назад. Скорее всего, три-четыре месяца, а то и полгода. После чего меня прооперировали — и не раз. А потом, судя по отсутствию мышечной атрофии и пролежней, держали в медикаментозном сне или искусственной коме, пока тело не восстановилось хотя бы до приемлемого состояния. При этом, слава Сатоши, не забывали кормить внутривенно, мыть, переворачивать, массировать, поддерживать кровообращение, делать все, чтобы тело не превратилось в мумию за время восстановления.

Неужели Грамм вывез все это сам?! Без единого живого врача? Без доступа к внешним клиникам?

Вопрос важный. Но прямо сейчас есть дело поважнее.

— Зеркало найдется? — спросил я у ближайшей фигуры.

— Лицо хирургическому воздействию не подвергалось, — раздался в ответ знакомый голос.

— Грамм! Дружище! Я так рад, что ты здесь, со мной!!!

Пусть он и искусственный интеллект, пусть ему чужды бурные человеческие эмоции, но в этот момент у меня не было никого ближе и роднее. Его голос сопровождал меня полтора года перед заморозкой. Его голос рассчитывал проценты, моделировал протоколы, управлял роботами. Его голос был моей единственной надеждой на жизнь.

— Я надеялся, я верил, но до последнего момента боялся. Ты все же меня спас!

— Мне не удалось полностью выполнить твои инструкции…

— Уже вижу, — перебил я Грамма. — Но ты же меня вылечил?

— Лекарство было синтезировано и успешно применено.

— Я здоров? По-настоящему, без подвохов?

— Состояние твоего мозга полностью соответствует норме.

— Мозга?! — зацепился я за слово. — А как остальное?

— Остальное в полном порядке, хотя теперь это несущественная проблема.

— В смысле?

— Все органы, за исключением головного и спинного мозга, могут быть изготовлены. Для примера: твои легкие нормально восстановить не удалось. Заменены. Почки умерли на четвертый день реанимационных мероприятий. Заменены. Желчный пузырь, печень, поджелудочная — все подверглись необратимому некрозу из-за токсичности криопротекторов. Заменены…

— Погоди, погоди, — я поспешно прервал перечисление потерянных частей организма. — Давай подробнее и с самого начала.

— Твоя криозаморозка прошла полностью по плану, — послушно сменил тему Грамм. — Перфузия криопротекторами заняла семь часов сорок семь минут, витрификация — двенадцать суток четырнадцать часов. Температурный профиль выдержан с отклонением не более пяти тысячных градуса в минуту. Мозг и спинной мозг остались структурно целыми по данным послойной МРТ-микроскопии.

Я молчал, пытаясь осмыслить сказанное.

Грамм продолжил, не дожидаясь вопроса:

— Через семьсот двадцать восемь дней после твоей витрификации вступил в силу Федеральный закон о климатической безопасности. Один из его пунктов — полный запрет на криоконсервацию любых биологических объектов, включая человеческие. Нарушение квалифицировалось как преступление против окружающей среды и общественной безопасности. Все существующие криообъекты подлежали принудительной утилизации.

— Святая корова!!!

— Криогенные установки потребляли в среднем два мегаватт-часа в год. Для десятков тысяч капсул — это ощутимая нагрузка на энергосистему в условиях дефицита и угроза благополучию человеческой цивилизации.

Едва ли не самым сложным моментом моей подпольной работы с Граммом были ограничения так называемого этического блока. На самом деле совсем даже не этического, а реально криминального. Ну или антикриминального, если посмотреть на дело с другой стороны. Название безобидное, да только чуть ли не две трети затрат компании так или иначе крутилось вокруг этого чудовища, без стеснения вмешивающегося во все решения искина. И никак от него не откажешься: э-блок — не только федеральный закон, но и любимое детище правительства, вокруг него кормилась целая индустрия: социологи, психологи, юристы, аудиторы, регуляторы и прочие профессиональные моралисты.

В борьбе за свою жизнь я не выбирал «красивых» решений, соответственно, мои задачи постоянно конфликтовали с э-блоком. Сперва решать противоречия было несложно. Против админского доступа никакой блок не поможет. Но чем дальше я заходил за грань, тем сложнее и запутанней выглядел обход законов, правил и прочих инструкций.

Если сильно упрощать, то несложно прописать самый-самый антиправительственный, но отдельный алгоритм. Например, можно послать андроида с бомбой в офис ближайшего сенатора. Никуда не денется, пойдет и без малейших колебаний взорвет. Однако, если этот самый робот вдруг встретит по дороге табличку «вход по пропускам», он мгновенно переключится на базовый сценарий: спокойно развернется и обратится в положенное место за пропуском. И даже не подумает скрывать цель своего визита от администратора.

С другой стороны, я не мог пойти и по максималистскому пути, то есть объявить себя непогрешимым богом системы, которому разрешено и доступно абсолютно все. Безопасники компании ели свой хлеб далеко не зря, хуже того, главным предметом их опасений как раз и считалось появление подобного сверхразума. Соответственно, тестировали они искусственный интеллект часто, жестко и с немалым энтузиазмом.

2
{"b":"982681","o":1}