— Позвольте, позвольте, — попытался возмутиться Жорж, шагнув вперед.
Я отодвинул его в строну, как ставший ненужным стул.
— Вы нам очень помогли. Спасибо.
На лестнице, не задерживаясь ни секунды, вызвал Грамма:
— Пришли к нам свою фигуру, срочно!
Фигура появилась вместе с автомобилем. Я показал роботу изъятую из кружка боготворцев-любителей картинку с напутствием:
— Грамм, найди все, что можешь, про эту штуку.
Много времени поиск не занял: для искина такая задача — пустяк. Так что отчет мы с Лил слушали прямо по дороге домой.
Топор оказался золотой секирой из пещеры Аркалохори, что на Крите. Сделали его минойцы где-то в 1700 году до нашей эры. Когда-то хранилось это чудо в музее Бостона, а на сей момент безвозвратно утрачено. Тут спрашивать детали у Грамма нет смысла, и так ясно — золото в эпоху Распада людей интересовало исключительно «на вес», в виде ценного металла.
А вот надпись гораздо интереснее, чем может показаться на первый взгляд. Она выполнена на так никогда и не расшифрованном слоговом письме «Линейное А», которое появилось примерно в 1800 году до нашей эры и использовалось до 1450-х. Без грубых прототипов в виде картинок или счетных палочек, а сразу готовое, сложное — с почти сотней знаков стабильной формы.
Уже потом минойцев смели, а может, и заместили микенцы — они же ранние греки, которые успешно натянули сову на глобус, то есть адаптировали доставшийся в наследство алфавит под слова своего языка. Так родилось успешно раскрытое, но совершенно ненужное нам «Линейное Б».
Собственно, Лил волновал только один вопрос: есть ли еще надписи на «Линейном А». Ее легко понять: либо топор — какой-то дикий феномен, единичный артефакт, либо… это система, и во дворце Кносса четыре тысячи лет назад писали тем же письмом, что и на Гелле. А может, и говорили на том же языке.
Меня же заинтересовали сами минойцы. Я затребовал с Грамма подробную справку… и вопросов у нас, можно сказать, не осталось.
Появились они на Крите будто из ниоткуда. Вот не было никого, кроме неолитических дикарей с каменными топорами и скребками, и ра-а-аз… почти без раскачки — полноценная цивилизация. Фрески — сплошное движение и цвет. До сих пор глаза разбегаются: фантастические растения, синие обезьяны, прыгающие через быков девушки, морские звезды размером с человека, женщины в высоких тиарах, с обнаженной грудью и странными, текучими змеями в руках.
Заимствовать подобное особо неоткуда: что шумеры, что египтяне того времени — далеко не образец прогресса и высокой культуры. Строить пирамиды, храмы и каналы там уже умели, а вот рисовать динамические сцены сходного уровня — не были способны и близко. А ведь технологии заимствовать намного проще, чем художественный вкус и стиль.
Впрочем, и по части архитектуры минойцы не отстали от соседей — выстроили сложнейшие многоэтажные дворцы с сотнями помещений, световыми колодцами и колоннами, которые достояли как минимум до эпохи Распада и, скорее всего, стоят по сей день. Канализация и водопровод — чуть ли не лучше, чем (местами) в благословенной Америке «золотого века». Минойские унитазы, к примеру, очень продвинутые — с деревянным сиденьем и эффективным смывом в специальную канализационную систему.
И самое загадочное: ни одной крепостной стены, ни одной башни, ни одного рва. Даже найденное оружие, и то — скорее церемониальное, чем боевое.
— Зачем стены, когда они владели морем? — равнодушно отметила Лил. — И совсем не змеи в руках женщин, а Вел’криш.
— Я думал, это щупальце осьминога, — насторожился я.
Лил улыбнулась:
— Вел’криш — это что-то похожее на ваших пиявок, только больших и вкусных.
— Бу-э… предупреждать надо!!!
Слова кончились. Нет, понятно, материал необходимо несколько раз проверить, получить доказательства и прочее, прочее. Но ни у Лил, ни у меня не осталось никаких сомнений: минойскую цивилизацию, как и геллянскую, пять с лишним тысяч лет назад основали одни и те же Сеятели. Но не на уровне глобального проекта всемогущих Богов, а… да-да, той самой, скромной и ограниченной в ресурсах научной экспедиции.
Дома нас уже ждала толстая пачка распечаток всего, что Грамм смог нарыть о минойцах. Я пошел на кухню греть пиццу и заваривать так полюбившийся Лил зеленый чай.
Она же, не говоря ни слова, сразу уткнулась в бумаги.
Очень скоро стало ясно: да, язык однозначно геллянский и вполне современный — если, конечно, не считать корявых технологий выдавливания в глине и царапанья по металлу. Содержание — сплошная рутина: бесконечный дворцовый документооборот или маркировка изделий — как, например, на пифосе из музея в Гераклионе.
Лил перебирала листы быстро, почти небрежно — и сразу отбрасывала в сторону все про коз, масло, зерно и амфоры выпитого вина. Пока не наткнулась на посох. Вернее — на навершие в форме большого кольца из слоновой кости, по которому извивались выгравированные строки. К сожалению, по большей части разрушенные временем.
Сперва она только хмыкнула:
— И ритуалы-то совсем похожие.
А потом лицо Лил резко побелело.
Я никогда не видел ее такой, уже думал вызывать медицинский дрон… но она подняла руку: не надо.
Палец Лил уткнулся в уцелевший фрагмент:
— Тут написано: в год двести девяносто второй с коронации царя Талассара Морехода.
Я честно попытался понять, почему это должно меня потрясти, но не смог, и выдал дежурное:
— Интересно…
— Это имя моего деда. И его прозвище. Геллянское прозвище.
— Но… как?
— Галп, — тихо, с какой-то очень глубокой, почти физической болью произнесла Лил.
— Глоток? А это еще что за напасть такая?!
Лил опустила глаза, но я заметил тяжелый блеск с трудом сдерживаемых слез.
— Ах, ты же не в курсе, — вспомнила она вдруг.
Отложила лист, как будто он обжег ей пальцы, и медленно выдохнула:
— Слушай.
Я уже знал, что корабли скользят между звездами через свертки — или, как их еще зовут, кротовые норы. Проход через них требует ювелирной навигации, стальных нервов и немалого мастерства. И никто толком не понимает, как это работает на самом деле.
И вот теперь, Лил, наконец-то, раскрыла подробности.
Эмпирически установлено: у каждой звезды всегда есть две стабильные точки. Одна над северным полюсом, вторая под южным. Они ведут к другим системам. Случайно, не всегда к ближайшим, но точно не на край Вселенной. Сам по себе переход мгновенен и каких-либо заметных затрат энергии не требует, достаточно зайти «снаружи» в сторону звезды точно по оси вращения.
Соответственно, выйти из начальной системы можно только в две других, и далее, двигаться по цепочке, от звезды к звезде. Казалось бы, любая непроходимая свертка — остановка и конец экспансии… но есть важный нюанс. Тридцать процентов систем в нашей Галактике — двойные, а восемь — тройные. Получаются некие хабы, резко повышающие связность.
Гелле повезло: она получила от природы хоть и не прямой, но стабильный выход сразу на два хаба — двойной и тройной. Что, в теории, открыло для геллян пути как минимум к девяти десятым систем Галактики. А вот на практике природа преподнесла немало сюрпризов. Некоторые свертки оказались непроходимы — то есть из них никто и никогда не возвращался. Другие — пустышки: зашел и вышел в той же системе. Есть как минимум одна известная несимметричная нора, которая выводит не обратно, а в третью систему — и лишь невероятная удача позволила исследовательскому кораблю вернуться кружным путем.
Вся сеть — сплошной клубок без начала и конца. Никакой закономерности, никакой связи с реальным пространством. Может, где-то есть трансгалактические магистрали. А может, эти свертки вообще можно перепрограммировать. Ученые трудятся в поте спины и лица — прогресса, однако, не видно.
— Нет никакого способа проверить, куда ведет нора, кроме как отправить туда людей, — тихо сказала Лил.
Она смахнула влагу со щеки — быстро, почти сердито.
— То есть… что-то их там… глотает? — начал догадываться я.