Знаменитый философ средневековья Фома Аквинский (труды которого английский переводчик, вероятно, хорошо знал), отмечал, что в Священном Писании необходимо отыскивать множество смыслов, причем даже в буквальном их может быть несколько:

Как и Фома Аквинский, Тиндел допускает, что христиане могут заимствовать из Библии образные выражения и использовать их в повседневной жизни и проповеди. Подобным методом, по мнению реформатора, пользовался и апостол Павел для обозначения природы закона, когда приводил пример из Ветхого Завета об Агари и Сарре и их сыновьях — Измаиле и Исааке — для того, чтобы показать, как «сыны оправдания добрыми делами» будут преследовать «сынов Евангелия»[824]. Пытаясь определить меру возможного использования аллегории в качестве наглядного примера, Тиндел отмечает, что для ее понимания нужны особые способности и знания, в противном же случае за разъяснением следует обратиться к наставнику[825]. Он предупреждает о том, к чему может привести неумелая интерпретация аллегорического языка Библии:

Очевидная настойчивость Тиндела на первенстве буквального смысла над аллегорическим связана с тем, что он хотел убедить своих противников отказаться от метода, который допускает свободное толкование священных текстов. Схоласты, как правило, после библейского текста приводили аллегорический пример и настолько им увлекались, что забывали исходное начало рассуждения. И получалось так, что на один текст двадцать докторов, давали двадцать различных толкований, как ребенок, не имеющий правильной музыкальной интонации, мог напеть на мотив какой-нибудь песни несколько различных мелодий. Как верно замечает отечественный филолог Л.П. Клименко, что «даже в рамках аллегорического толкования разработано несколько частных направлений изъяснения сакрального текста: богословское, христологическое, пневматологическое, сотериологическое, экклесиологическое, мариологическое, космологическое, антропологическое и психологическое»[827].

Такой подход к интерпретации священного библейского текста, безусловно, беспокоил английского реформатора, однако, его совсем не смущало использование аллегории в тех случаях, когда ему это было необходимо. Хорошим примером, иллюстрирующим его размышления на данную тему, является пассаж из вводной части к переводу третьей книги Моисея — Левит:

Аллегория в Священном Писании могла быть представлена как в отдельно взятом контексте, так и в целом ряду образов, похожих на символы, которые, как правило, тоже интерпретировались богословами в различных смыслах. В толковании сакрального языка Библии Тиндел снова напоминает Фому Аквинского, уверяющего, что Бог — «автор Святого Писания» — запечатлел свое творение в символах. «Как указал апостол, Ветхий Закон — прообраз Закона Нового (Евр., 10:1), а Дионисий сказал, что Новый Закон — прообраз грядущей славы», — ссылаясь на видных религиозных авторитетов, рассуждает о символическом языке Писания Фома Аквинат[829]. Противники аллегорической экзегезы, по словам упоминаемой выше Л.П. Клименко, ее слабой стороной считают «недостаточную объективность, возможность произвола и субъективизма в изъяснении смысла текста в духовно-символическом аспекте»[830]. В отличие от схоластов, Тиндел старается избегать сложных образов, а настойчиво отыскивает простые обычные сравнения, которые находили, по его мнению, Христос и святые апостолы (сокровище, виноградная лоза, ключи, плод)[831]. Фрагмент дерева с плодами — это наглядный пример использования аллегории для объяснения соотношения веры и добрых дел. Тиндел отмечает, что аллегории делают человека сообразительным, мудрым, злоупотребления же, к которым прибегает переформированная римская церковь, ведут к «затуманиванию мозга»[832]. Английский реформатор предупреждает школяров, чтобы те «научились отличать яд от меда»[833]. От подобной ошибки предостерегал читателей и предшественник У. Тиндела Дж. Виклиф:

И Виклиф, и Тиндел без должного пиетета относились к авторитетам средневековой схоластической философии, полагая, что их комментарии и логические ухищрения ведут только к ошибочным, неверным выводам. В сочинениях Тиндела практически отсутствует ссылки на видных религиозных мыслителей, отцов церкви, его список цитирования весьма скуден. Тем не менее, сам реформатор достаточно часто прибегал к методам своих оппонентов, что особенно хорошо видно на примере использования им аллегорической интерпретации библейских сюжетов[835]. В своих религиозно-философских построениях, он часто отмечал, что аллегория — это хорошая подсказка для разъяснения каких-то вопросов, например, повиновения детей родителям, поскольку первым следует объяснять что-либо не на пустых словах, а прибегая к сравнениям с материальными вещами[836]. В таком случае аллегорическое истолкование библейских сюжетов помогает выявлять их основное, нравственное содержание. Здесь Тиндел, скорее, напоминает не своих коллег-реформаторов, а всё того же Фому Аквинского, который писал, что «в природе человеческой устроено так, что человек постигает умозрительные истины через чувственные вещи, поскольку источником наших познаний является чувственность. Потому-то в Святом Писании духовные истины преподаются через уподобление их материальным вещам»[837]. Понимая, что аллегория как литературный прием вполне художественна и допустима, Тиндел все же настойчиво искал способ, позволяющий буквальному смыслу превалировать над аллегорическим, предлагая читателю наиболее действенный метод постижения евангельской истины без привлечения вспомогательного текста.