Анализ терминологии, использованной Тинделом в переводе Священного Писания, позволяет с определенной долей уверенности сказать о том, что при передаче реформатором на английский язык ключевых концептов Священного Писания очень четко прослеживается влияние на него новой протестантской теологической доктрины. В экклесиологии реформатора ведущее место отводилось Писанию, оно являлось высшим авторитетом в вопросах веры и единственным звеном между Богом и людьми, поэтому никакие внешние авторитеты в лице церкви, священника и прочих вещей не являлись необходимыми. Исходя из этого, Тиндел пересмотрел католическую традицию интерпретации наиболее значимых библейских понятий, за что и был подвергнут жесткой критике со стороны ревностного сторонника католицизма Томаса Мора. Последний считал недопустимым переосмысливать существующую традицию толкования Библии, полагая, что это может пошатнуть авторитет католической церкви и привести к расколу западного христианского мира. Опасения Мора были не напрасны. Английский реформатор искренне желал возвращения церкви к истокам христианства, где не было церковной иерархии и института священства, но были общины верующих, где любой христианин мог проповедовать и наставлять своих ближних в духовных делах.

Помимо теологического обоснования качественно иной трактовки важных религиозных концептов, бесспорно, и то, что Тиндел, как талантливый лингвист, попытался выяснить этимологию и семантику ряда библеизмов. Подбирая соответствующие эквиваленты в английском языке для ключевых слов Библии, переводчик постарался понять их истинное значение в языке оригинала и сопоставить его с интерпретациями, принятыми в католицизме. Если бы Томас Мор увидел, что в задачу реформатора входило не только нахождение нужных аналогов, но, прежде всего, сохранение смыслового и лексического единства между ветхозаветной, новозаветной и современной церковной традициями, он бы не стал упрекать переводчика в пособничестве Лютеру и преднамеренном искажении библейского текста[795]. Тиндел не раз напоминал своему оппоненту, что он согласовал перевод некоторых библейских терминов с интерпретацией «обожаемого» Мором Эразма, перевод которого английский гуманист, тем не менее, никогда не критиковал[796].

Не все слова, предложенные реформатором, прижились в английской Библии, например, тинделовская congregation не смогла в ней удержаться. Практически во всех последующих английских переводах Библии употребляется слово church, даже в Женевской Библии этот термин не используется. В переводе самого известного пассажа Нового Завета — Мф., 16:18: «…И на сем камне Я создам Церковь Мою» — там используется слово «церковь»[797]. Одна из причин неприятия термина congregation состояла в его неуклюжести и многосложности, в то время как в английском языке отдается предпочтение коротким словам.

Сохранилась и католическая интерпретация слова πρεσβύτερος; как «священник», а не «старейшина». Однако закрепились предложенные реформатором «любовь» и «раскаяние». Такой компромисс, прежде всего, связан с умеренным характером английской Реформации. Англиканская церковь, как известно, заняла промежуточное положение между католической и протестантской, она сохранила от католицизма епископат и церковную иерархию, богослужение и некоторые обряды, но приняла протестантское оправдание верой и признала только два таинства — крещение и евхаристию.

Большое внимание в своих трудах Уильям Тиндел уделял проблеме использования аллегории в толковании Священного Писания. Термин «аллегория» (греч. ’αλληγορία — иносказательная речь) происходит от глагола ’αλληγορέω) (’άλλος — другой, ’αγορεύω — говорю), означающего «говорить иное», т. е. не то, что слова буквально обозначают[798]. Аллегория — это одна из форм иносказания, в которой конкретный образ используется для выражения отвлеченного понятия или суждения[799]. Ориентированная на передачу скрытого смысла высказывания, аллегория использовалась в античной, средневековой культурах, а также в эпоху барокко и классицизма. Широкое распространение аллегорическое понимание искусства (прежде всего, литературы, живописи) получило в Средние века. «Аллегоризм проникает не только в искусство, он пронизывает собой все эстетическое сознание средневековья», — совершенно справедливо отмечают исследователи А.Ф. Лосев и В.П. Шестаков[800]. Временем подлинного расцвета аллегорического жанра в изобразительном искусстве и литературе стало, как замечает Н.О. Веденеева, шестнадцатое столетие[801]. Отмечая данный факт, автор, тем не менее, не останавливает своего внимания на такой важной, на наш взгляд, функции аллегории, как средстве популяризации христианской морали, особом художественном приеме толкования библейских сюжетов.

Как в эпоху Реформации, так и в период раннего и развитого Средневековья, богословы обращались к аллегории как к средству, необходимому для более доступного понимания христианских догм. Отцы церкви пытались проникнуть в существо аллегорической образности текстов Библии. С.С. Аванесов высказывает мысль, что «для аллегорической экзегетики Писания в период ее оформления и закрепления (II–IV вв.) существенной предпосылкой явилась идея, что герменевтическим контекстом Библии является гипотетическая общечеловеческая культура, квинтэссенцией которой признавалась тогдашняя эллинская философия. Отсюда тотальная «аллегоризация» Писания и предельное нивелирование его исторического и буквального (конкретного) смыслов. Такая акцентация общечеловеческого в ущерб историческому может быть объяснена именно историческими обстоятельствами начального этапа развития христианской теологии и ее преимущественно апологетическими (на этом этапе) задачами»[802].

Аллегорическое понимание библейских сюжетов было характерно не только для патристики, оно также нашло отражение в схоластической философии. «Интерес к аллегории как к иному, отличному от формально-логического, хотя и связанному с ним, способу мышления и изображения мира, интерес к персонифицированным абстракциям выразился в деятельности философских школ XII в., в частности Шартрской школы», — утверждает исследователь М.К. Попова[803].

У. Тиндел, как и многие протестантские реформаторы (среди которых и почитаемый им М. Лютер[804]), критиковал схоластическую экзегетическую традицию, основывающуюся на аллегорическом толковании библейских текстов, считая, что такой подход может привести к заблуждениям и грубейшим ошибкам: