Таким образом, «покаяние» и «раскаяние» не являются для Тиндела синонимами, напротив, эти термины имеют совершенно различное содержание. Смысловые нюансы, связанные с термином repentance, сводятся у Тиндела не только к сожалению по поводу совершенных ранее грехов, но и к оставлению нечестивой жизни и обращению к Богу. Древнегреческое слово μετáνοια в сущности тоже подразумевает не столько выполнение внешних действий, сколько изменение внутреннего мира человека, его мыслей. Таким образом, Тиндел, учитывая языковую и ментальную специфику этого концепта, хотел приблизиться к его оригинальному толкованию. Реформатор не считает покаяние таинством, для него важнее психическо-эмоциональное и духовное состояние человека, раскаявшегося и наполненного любовью и верой во Христа[782].
Изменения коснулись и интерпретации греческого слова εξομολóγησις («признание»). Реформатор переводит его как «знание» (knowledge) вместо «исповеди» или «признания» (confession). Как видно из предыдущего отрывка, Тиндел не считал покаяние таинством, а значит и его необходимые составляющие — покаянную исповедь и епитимию[783] он рассматривал как ненужные церемонии, для него важнее было изменение, преобразование человека через раскаяние, чтобы идти к правильному знанию. Во введении к Новому Завету 1534 г. Тиндел отмечает, что «признание на исповеди — это всего лишь изобретение человека, но в отношении к Богу в сердце своем мы можем оставаться грешниками»[784]. Реформатор считает, что «шепот в ухо священнику — это не исповедь, а ловушка Сатаны»[785].
«Зная постыдные подробности моего греха, ты не увидишь моего сердца, раскаялся я в нем или нет, смирился ли я перед законом и верю ли я обетованиям. Вместо того, чтобы отпустить грехи, апостолы в подобных ситуациях проповедовали грешнику закон Божий и обетования, что и ныне нужно делать. Это только Антихристу надо знать все тайны, чтобы лучше построить Свое царствие и творить в нем свои таинства», — отмечает английский реформатор[786].
Тиндел намекает также и на то, что католическое духовенство пользуется исповедальней в своих сугубо корыстных интересах и применяет полученную информацию во всевозможных политических и другого рода интригах[787]. Однако в некоторых местах переводчик сохраняет и традиционное слово, правда, в ином смысловом значении. В «Послушании христианина…» он пишет о двух видах исповеди:
«Одна исповедь проводится по истинной вере, когда мы исповедуем наш Символ веры. Она обязательна для всех, кто готовится спастись <…> Если ты раскаиваешься и веруешь, то исповедуй это. Другой вид исповеди — это та, которая предшествует вере и сопровождает раскаяние. Если мы знаем свои грехи и хотим, чтоб их простили (на основании Божьего обетования), то мы должны исповедовать это. Такую исповедь, как и раскаяние, надо проводить в течение всей жизни»[788].
Отвергнув институт священства, и заменив «священника» на «старейшину», а «покаяние» с исповедью и исполнением епитимии — на «раскаяние», Тиндел тем самым лишил церковь двух столпов, поддерживающих ее богатство и власть.
Переводчик не обошел вниманием и такой важный религиозный концепт в христианстве, как любовь. В отличие от представителей католической церкви, которые переводят древнегреческое слово αγáπη («любовь») «милосердием» (charity), реформатор передает его словом «любовь» (love):
«Мор также критикует меня за то, что я перевожу греческое слово áγαπη словом “любовь” (love), а не “милосердие” (charity) как термином более известным. Но «милосердие» не столь разговорное слово, каковым является “любовь” (agape). Когда говорят: давайте милостыню Бога ради сладостного милосердия, и когда отец учит своего сына благословлять святое милосердие, то что они имеют в виду? Честно говоря, они не задумываются, как и мы не думаем, говоря: “Господи, помоги”. Греческое αγáπη и латинское caritas были в ходу у язычников задолго до Христа и обозначали они больше, чем любовь Бога и к Богу. Иногда мы можем сказать и услышать, что турки “оказали милосердие” пленным или друг другу, а термином agape обозначается и плотская любовь. И когда Мор говорит, что не каждая любовь есть милосердие, то ведь и не каждый апостол есть Христов апостол, и не каждый ангел есть Божий ангел, и не каждая надежда — христианская надежда и т. д. Но контекст легко поясняет, какая любовь, надежда и вера имеются в виду»[789].
Таким образом, Тиндел напоминает о том, что необходимо учитывать контекст, в котором появляются библейские слова и выражения. Далее переводчик отмечает, что слово «любовь» имеет как существительное, так и глагол, «милосердие» же — только существительное, и мы не можем говорить «милосердствовать» Бога и ближнего, но — «любить» Бога и ближнего[790]. В первые века христианства агапами (αγάπαι) называли братские трапезы христиан, которые также именовались вечерями любви. Поэтому, отстаивая теологическую интерпретацию этого концепта, Тиндел стоит намного ближе к его исконному значению, чем католические богословы. Английское слово charity произошло от латинского caritas («любовь»). Позднее charity имело значение «милостыня», в котором оно заменило собою старое английское слово alms. Если греческое αγάπη в любом контексте Тиндел передает термином love, то в Авторизованном переводе используются оба библеизма — charity и love[791].
В передаче греческого слова χάρις; имеющего несколько значений и передающегося через большое число лексических единиц («красота», «радость», «милость», «благодарность» и т. п.), тем самым представляя огромную трудность для переводчиков, Тиндел не всегда соглашается с его католической интерпретацией. Он отдает предпочтение favoure («милость», «благосклонность», «одобрение» и т. п.) вместо grace («благостыня», «привлекательность» и т. п.), но при этом сохраняет и традиционную трактовку. В «Ответе…» Мору Тиндел объясняет свою позицию следующим образом:
«Мор критикует меня за то, что я перевожу греческое χάρις английским “милость” (favoure), а не “благостыня” (grace), говоря, что не всякая милость есть благостыня, а порой бывает такая милость, где благостыни очень мало. На это я отвечу: есть и такая благостыня, где мало милости»[792].
По-видимому, каждый из полемистов вкладывал в трактовку этого концепта свои мировоззренческие ориентиры. На самом деле это синонимичные понятия, они соответствуют друг другу, однако длинные слова плохо уживаются в английском языке. Тиндел отказался от favoure во втором издании Нового Завета, за исключением отдельных мест.
Подробно анализируя важнейшие библейские концепты, переводчик приходит к выводу, что причина всех сложностей — неточное семантическое соответствие греческих, латинских и английских слов, «обозначающих вроде бы одно и то же, а вроде бы несколько разное»[793]. Некоторым словам при переводе на другой язык очень сложно подобрать адекватные аналоги, отражающие их суть и смысловые оттенки. Кроме того, реформатор замечает, что используя различные толкования слов, католическое духовенство, ради собственных выгод, легко запутывает простых, не искушенных в чтении библейского текста людей:
