Prontosil — тёмно-красная жидкость, по пять ампул в коробке. Ниже мелким шрифтом написано «Sulfonamid». Стрептоцид, значит, только для уколов. Таранов без сознания, таблетку ему не проглотить, так что это ему. Убрал пистолет за пояс и взял четыре коробки.

Колоть тоже надо чем-то. В соседнем вскрытом ящике лежали шприцы в никелированных футлярах, десятка два. Я взял три: стеклянный шприц разбить — раз плюнуть, а запасного в лесу не достанешь.

Prontalbin — тот же стрептоцид, только в таблетках. Это для Сидоренко, Терентия и Кузьмы. Да и Ковалёву выпить такую не помешает. Их я набрал с запасом, пять коробок. А на тюбиках в отдельной коробке стояло «Brandsalbe» — мазь от ожогов. Бабкину с его «шашлыком» хватит пары штук.

На гвоздях у двери висели санитарные сумки.

«Одной меньше — никто и не заметит».

Снял крайнюю и сложил в неё добычу, переложив ампулы ватой из распечатанной пачки.

Оставалось найти обещанное Тяпушкину. И это нашлось в ящике учительского стола — пачка чистой бумаги и карандаши.

«Бумагу считать вряд ли кто станет», — подумал про себя я и десяток листов вместе с тройкой карандашей отправились за пазуху.

И тут за дверью загрохотало, и густой бас обиженно взревел:

— Verdammt noch mal! Wer stellt hier Kisten hin⁈

«Чёрт побери! Кто тут ящики ставит⁈» — на автомате перевёл я, вспоминая про тот самый ящик, который грузчики-санитары не донесли.

Мухой метнулся к дальнему штабелю. Он был пониже остальных, мне по грудь, и за ним в углу оставалось немного места. Я залез туда, присел на корточки и прижал сумку к груди.

Дверь распахнулась. Прихрамывая и потирая ногу, вошёл толстый фельдфебель в расстёгнутом кителе и с ключом в руке. Бурча себе под нос, он, не глядя по сторонам, направился прямиком в мой угол — самый дальний от двери.

Там, у штабеля, стоял ящик, из которого торчали бутылочные горлышки. Видно, этот фриц держал его подальше от санитаров.

Он нагнулся, выудил бутылку, глянул на этикетку и довольно причмокнул:

— Für den Herrn Oberstabsarzt… — «Для господина обер-штабсарцта…»

Выпрямился — и замер.

И тут до меня дошло почему… Из щели, куда я забился, в полуметре от него, судя по всему, торчали мои босые пальцы.

Секунду тот смотрел на них, не понимая, откуда в его складе взялись чьи-то голые ноги, и, вероятно, размышлял, что бы это значило. Но додумать я ему не дал.

Поняв, что обнаружен, я распрямился и рванул к нему. Фельдфебель ничего ещё не понял, а я уже был рядом и левой рукой зажал ему рот. От испуга он отшатнулся, споткнулся обо что-то, качнулся, и мы, развернувшись рухнули в проход между штабелями. Да так неудачно, что он оказался сверху. Всем весом немец навалился мне на правую руку и прижал её с ножом к полу. Его пальцы поползли к моему горлу, а в ладонь мне било горячее сопение. Ещё немного — и вырвется, заорёт.

Бутылка, выпавшая у него при падении, лежала у самого моего плеча, и это был мой шанс. Я резко оторвал ладонь от его рта, схватил её за горлышко и, прежде чем немец успел набрать воздуха для крика, ударил его в висок.

Стеклотара разлетелась вдребезги. Противник охнул, закатил глаза и обмяк.

— Уф-ф-ф! — произнёс я.

Мне бы отдохнуть. Но сейчас было совсем не до отдыха. И не потому, что нашу борьбу или звон разбитого стекла могли услышать, и не потому, что входная дверь была не заперта, а потому, что над нами качнулся штабель ящиков.

Прилагая все силы, как можно скорее выбрался из-под тела и еле-еле — в самый последний момент, успел-таки подпереть ящики плечом. Они постояли, подумали и замерли, решив в этот раз не падать.

Я облегчённо выдохнул и тут же посмотрел на немца. Тот не дышал.

«Что ж, обер-штабсарцт обойдётся без этой бутылки. И следующую принесёшь не ты, потому что ты в своё время сделал неправильный выбор. И заключался он не в том, что ты пришёл туда, где был я, а в том, что ты пришёл туда, где были мы — наш народ. И вот итог — тебя больше нет. А мы есть и будем!»

Мысль невольно пронеслась в голове, хотя для философии сейчас время было совершенно неподходящее. Тем более что в дальнем конце коридора задвигались стулья и загудели голоса. Это означало, что обед кончился, и сейчас все примутся за работу.

Ключ, что выронил немец, валялся на полу.

Я, вспомнив, что босиком, стараясь не порезать о стёкла ноги, схватил ключ, в два прыжка оказался у двери и повернул в замке.

Почти сразу в коридоре затопали сапоги. Кто-то подёргал ручку, проворчал что-то про фельдфебеля, который всегда запирает не вовремя, и очередной ящик с грохотом опустили на пол у порога.

Разгрузка пошла своим чередом. А вместе с ней и беготня по коридору, которая, очевидно, была надолго.

Обратный путь через люк был отрезан.

Ключ я сунул в карман, к портянкам и задумался:

«Пока дверь не взломают, фельдфебеля никто не найдёт. А ломать её начнут не сразу: все решат, что он запер склад и ушёл по своим делам».

И тут я вспомнил:

«Ботинки!»

Мои ботинки остались на чердаке у люка.

Посмотрел на сапоги фельдфебеля. Там, вероятно, было что-то под сорок седьмой размер, а может, и больше — такие мне точно не подойдут.

Приходилось признать, что теперь я босой.

Но это никак не отменяло того, что пора было отсюда побыстрее сваливать.

Только вот — как?

Почесал затылок и сообразил, что единственный адекватный вариант — это окно в сад, то самое, что предлагал Гринькович для проникновения внутрь. Но он предлагал пытаться вытащить ящики наружу, и это было опасно. Мне же, с этой стороны, сейчас такое провернуть было проще.

Подошёл к штабелю, закрывающему окно, и стал снимать верхний. На моё счастье, он оказался относительно лёгким. Пока за дверью топали и переругивались санитары, я снимал их один за другим и аккуратненько, как и советовал Семён Романович, ставил у стены. Потом откинул задвижку, распахнул окно и выглянул — никого.

Залез на подоконник и спрыгнул.

Но неудачно. Причём неудача была двойная: мало того что голень вновь отозвалась болью, так ещё и под окном, оказывается, росла крапива в человеческий рост.

И эта самая крапива встретила мои бедные босые ноги так любезно, что я едва не взвыл на всю округу, всячески коря себя за недальновидность. А точнее за то, что не подумал чуть раньше — до прыжка — и не снял с фельдфебеля сапоги, пусть и большого размера'.

«Всё бы было легче! А так…»

Преодолевая жжение и боль, я сам не помню, как добрался до сирени. Там меня уже встречал Гринькович.

Он удивлённо посмотрел на меня, потом на мои ноги, открыл было рот и тут же закрыл.

— После расскажу, — сказал я, морщась от полученных минуту назад не очень приятных ощущений.

Напарник кивнул, забрал сумку, сунул мне в руки карабин, и мы, пригибаясь, двинулись к канаве.

— Получилось? — спросил меня Гринькович в спину. — Могут заметить, что ты там был и забрал?

— Медикаменты? Нет, это вряд ли. А вот труп своего камрада, скорее всего, заметят. Так что давай, рот закрывай, и помчались. А что случилось с немчиком, и почему он стал немного неживой, всего-то от одной бутылки, я тебе тоже чуть позже расскажу.

По лесу я ковылял, морщась и шипя сквозь зубы. Хвоя и сучки впивались в пятки, волдыри от крапивы горели, и с каждым шагом я всё злее вспоминал ботинки, оставленные на чердаке.

«Вот дурак! Ну что бы мне стоило их перекинуть себе через плечо? Или, используя те же обмотки, примотать к себе? Да, в конце концов, можно было их вообще не снимать! Не так уж и громко гвозди бы по дереву щёлкали! Ну, пощёлкали бы немного, и всё. Зато ноги бы у меня были целы!»

Дорогу решили переходить там же, где и по пути в Мохово, — в том месте, где она ныряла в лес.

Она была сейчас безлюдна, и её переход, по идее, не должен был быть сопряжён с каким-то серьёзным риском.

Однако, по закону подлости, перейти сразу не получилось.

Из глубины леса донёсся частый сухой треск.