По скату крыши, обращённому во двор, была растянута простыня с красным крестом — чтобы видели с воздуха. У крыльца стояли подводы и грузовая машина. Санитары носили с подвод ящики в боковую дверь у торца. Двое часовых скучали в тени. На лавке под окнами грелись раненые немцы. Один, с перевязанной головой, жевал хлеб и жмурился на солнце.
«Голова у него перевязана там же, где у Таранова, — отметил я. — И ему здесь дали всё, что нужно. Следовательно, лекарства есть. Конечно, возможно, Таранову нужны будут не совсем те, что, например, этому фрицу. Но какой ещё у нас есть вариант? Придётся лечить тем, что добудем!.. Если добудем… Но ежели всё же случится, то наберём какие есть, а там уж посмотрим. Главное, чтобы выбор был».
Со двора выехали двое на велосипедах и не спеша покатили по дороге — туда, откуда ждали фуражиров.
«Поехали встречать, — понял я. — Ну всё. Часы пошли».
Боковая дверь, куда носили ящики, была у самого угла здания, а оба окна углового класса — у торца и в сад — были изнутри заставлены ящиками до верхней перекладины.
— Там склад, похоже, — сказал я вполголоса. — Значит, туда нам и надо. Как будем проникать?
— Через вон то окно, что ведёт в сад, — предложил Гринькович. — Те ящики, что там стоят, аккуратненько отодвинуть — и всё.
— А если штабель рухнет, то весь лазарет вмиг сбежится. Видишь же, как оживлённо тут у них.
— Тогда ночью.
— К ночи фуражиров давно найдут, и тут шухер поднимется. Да и лекарства, Маша сказала, нужны срочно.
— А как тогда?
Я показал на дровяник. Он был пристроен к задней стене здания, и его крыша почти упиралась в край железного ската.
— Через верх — с одной крыши на другую, а потом через чердачное окно.
Семён Романович глянул на крышу, потом на мою голень.
— С твоей ногой — как ты там лазить-то собрался?
— А что делать? Буду потихоньку, ибо, покамест, в своём уме. Ведь, как всем хорошо известно, ежели человек не сумасшедший, то по крыше бегать не будет, а будет передвигаться медленно. Так что мне это как раз и подходит. Сейчас подползём поближе, и ты меня подсадишь.
— А я как туда залезу? Ты меня потом подтянуть-то сможешь? Сил хватит?
— Зачем мне тебя туда тягать? Ты тут останешься — прикрывать будешь. Там я один справлюсь. Быстренько спущусь в склад, соберу всякого разного и так же тихо уйду. А ты меня внизу ждать будешь.
Тот хмыкнул, чуть помолчал, а потом произнёс:
— Только ты учти, что брать нужно аккуратно. Чтобы кладовщик не заметил. Ведь у него в амбарной книге наверняка всё записано. Приход — уход. Что взял — то записал.
— Ты-то откуда знаешь?
— Я до войны складом заведовал. В райпотребсоюзе.
В этот момент прокатился звон — во дворе ударили в подвешенный обрезок рельса. Звали к обеду, и раненые с санитарами потянулись в дом.
Двор опустел. На посту остались одни часовые.
Пора было действовать.
По канаве, что тянулась от бугра к задворкам, мы спустились в школьный сад, заросший травой по пояс, и пробрались к дровянику.
Гринькович присел у стены и пробурчал:
— Только не топчись, я тебе не лестница.
Карабин я снял и отдал напарнику: мешаться будет, да к тому же на железе он загремит при первом же движении. Потом встал на товарищеские плечи, и чуть не упал, ибо голень отозвалась так, что прикусил губу. Но сумел удержаться. Гринькович, кряхтя, выпрямился, я ухватился за край навеса, подтянулся и забрался на него. Как только это произошло, Семён Романович укрылся в сирени у стены, а я перебрался на крышу.
И тут же чуть не закричал от боли в ладонях. А дело в том, что крыша за день раскалилась так, что над ней дрожал воздух, а железо жгло даже сквозь ткань. Я натянул рукава до самых пальцев, зажал края в кулаках и пополз на локтях и коленях, стараясь касаться листа как можно реже.
Но жар — это было полбеды. Кровельное железо лежало на деревянной обрешётке, а между её досками была пустота. Надавишь мимо — лист прогнётся и громыхнёт на весь двор. Саму обрешётку разглядеть было невозможно, но её выдавали гвозди: где проходит доска, там тянется ровный ряд шляпок.
По этим рядам я и полз.
До окна оставалось совсем немного, когда за коньком хлопнуло. Ветер сорвал угол простыни с красным крестом, и он забился над крышей.
У крыльца кто-то крикнул: «Leiter!» — «Лестницу!» — и вскоре с той стороны о скат стукнули перекладины.
«Лезут поправлять, — подумал я. — И если он поднимется выше, сунется через конёк, а тут я: „Здрасьте!“ И возникнет лишняя проблема. И даже не одна, ведь внизу его, судя по всему, страхует камрад».
Прятаться было некуда. Я вжался в железо у самого конька — с той стороны, с которой меня было меньше всего шансов обнаружить, если не перегнуться.
Лестница заскрипела, а вскоре и железо за коньком загудело под чьими-то коленями. До меня долетела немецкая ругань, которая была совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Фриц ловил хлопающую простыню, сопел и возился с верёвкой.
Лист подо мной отзывался на каждое его движение.
Сам же двинуться я не мог: под коленом не было деревянного бруска — только тронь, и железо ухнет. Молчать-то оно пока молчало, но в то же время тихо и очень больно жгло грудь и колени. А вдобавок к этому ещё и липкий пот застилал глаза.
Мука была неимоверная…
Вскоре хлопанье стихло. Немец подёргал верёвку, ещё немного для порядка проворчал и загрохотал вниз. Во дворе засмеялись.
Я ждал. Стукнула убранная лестница, и наконец голоса стали удаляться.
Перевёл дух и вытер рукавом мокрое лицо…
— Воистину садисты! — проскрежетал я.
Выждал ещё немного и пополз к окну. Не запертая дверца отворилась без скрипа.
На чердаке было как в бане. Пол засыпан опилками. Пыль сразу полезла в нос. Пришлось чихать в рукав, стараясь делать это как можно тише.
Когда глаза привыкли к полумраку, огляделся. Чердак тянулся во всю длину школы, посередине из засыпки торчали кирпичные трубы. На моё счастье, от окна к трубам и дальше по засыпке из опилок тянулись настеленные доски — дорожка для рабочих. По ним я и пошёл, медленно, перенося вес с ноги на ногу.
Доски привели меня к люку — в том конце, где внизу был угловой класс. Крышка тут была квадратная, с железным кольцом вместо ручки. Я лёг рядом, прислушался и, не услышав ничего подозрительного, аккуратно приподнял её немного за край, а затем приник к щели.
Коридор был пуст. Под самым люком виднелась верхушка деревянной лестницы, прибитая к стене, — путь на чердак к трубам.
Из дальнего конца коридора доносились стук ложек и смех.
Обед у немчуры был в самом разгаре.
Я опустил крышку и сел. Ботинки у меня были подбиты гвоздями, и по деревянным ступеням их стук могли бы услышать.
«Значит, придётся разуваться».
Обмотки разматывались бесконечно долго. Но я справился. Потом стянул ботинки, поставил у люка рядышком, носками к крышке, чтобы на обратном пути обуться не глядя, взял в руку пистолет и откинул крышку.
Прикрыв за собой люк и спустившись, почувствовал, что за пятками что-то волочится. Глянул вниз — портянки! Без ботинок они размотались и свисали с ног серыми хвостами. Рассовал по карманам и, вытащив из-за пояса нож, взял его в правую руку.
Пол в коридоре был прохладный. После раскалённой крыши это было почти блаженство.
У двери углового класса стоял ящик: его, похоже, бросили, едва ударили в рельс. Я тронул дверь. Она была не заперта и легко подалась. Видно, санитары собирались вернуться после обеда и доносить остальное.
Скользнул внутрь.
В классе стоял полумрак: свет пробивался только поверх ящиков, через верхние стёкла окон. Штабели тянулись вдоль стен до самого потолка. Парты были сдвинуты в угол.
Я вспомнил, что говорил Гринькович про кладовщика и его книгу.
«Значит, берём только из начатых ящиков и понемногу, — решил я. — Пока не пересчитают, не хватятся».
Надписи на ящиках были чёткие, и моего немецкого вполне хватило.
