— Практически никаких. Отдельные сигналы, подозрительные контакты, разрозненные сведения. Ничего, что позволяло бы представить всю картину. А он знал. И главное, предложил Молотову немедленно обратиться ко мне, пока положение ещё можно исправить.

— Почему же он сам тебе ничего не рассказал?

— Не знаю, Коба. И выяснять я, не собираюсь.

Сталин недовольно нахмурился.

— Странная позиция для наркома внутренних дел.

— А что я должен сделать? Вызвать Штурмина и потребовать объяснений? Ну узнаем мы, что у него есть радио, по которому он слушает, что там передают в эфир в двадцать первом или каком-то веке? И что? Сразу легче станет? — Берия развёл руками. — Мы уже знаем достаточно, чтобы понимать: обычными источниками его сведения не объясняются. А попытка любой ценой выяснить происхождение этих знаний ничего нам не даст, кроме риска потерять его доверие.

— Но ведь Полина погибла.

— Да. И это трагедия. Однако Вячеслав мог привести её ко мне, тогда исход вполне мог быть другим. Вместо этого она приняла собственное решение. Но посмотри на результат в целом. Мы получили документы, вскрыли всю организацию, вскрыли иностранные связи и обошлись без массовых арестов и жёстких мер. А ведь дело могло вырасти в настоящий политический процесс здорово подпортив наши отношения с Западом, а Штурмин одним разговором предотвратил гораздо более тяжёлые последствия.

Сталин некоторое время молчал.

— И Молотов теперь знает, кому обязан?

— Прекрасно знает. Впрочем, я рассказываю это не ради похвалы Алексею. Мне интересно другое: он увидел опасность там, где весь наш аппарат ещё ничего толком не обнаружил, оценил последствия и нашёл способ вмешаться, не разрушая существующую систему. Это уже государственное мышление, Коба. Причём весьма высокого уровня.

Сталин поднялся, прошёл к окну и остановился, заложив руку за спину.

— Допустим, ты меня убедил. Но есть ещё политическая сторона. Неизвестно, как воспримут назначение столь молодого человека сразу в руководство правительства.

— Поговорят и привыкнут. Тем более что среди руководства он давно не чужой. А выборы в Верховный Совет… Мы-то с тобой знаем что это просто говорильня, и всё решается не там.

— А военная служба? Армейцы его просто так не отпустят.

— Наоборот. Аналитическое управление они сохранят за ним, текущую работу распределят между заместителями, но Генштаб получит от него больше пользы, когда их человек взойдёт так высоко.

Сталин усмехнулся.

— Уж кто бы говорил. Ты сам его постоянно привлекаешь.

— Привлекаю. И именно поэтому знаю, как трудно удержаться от соблазна свалить на него очередную проблему. Но сейчас меня беспокоит другое.

Берия помолчал, затем продолжил значительно тише:

— Это он пока под нашим зонтиком, Коба. А надолго ли нас хватит?

Сталин медленно повернулся.

— Ты о чём?

— О самом обыкновенном. Мы не бессмертные. Сегодня за Штурминым стоишь ты, стою я, поддерживает генералитет. А если завтра кто-нибудь из нас уйдёт? У него появится достаточно врагов, чтобы вспомнить и его происхождение, и иностранные связи, и необычные способности, и прежние решения. Сейчас всё это считается заслугами, а при желании можно представить совершенно иначе.

— Ты полагаешь, его попытаются убрать?

— Я полагаю, что государство нельзя строить на личной благосклонности руководителей. Особенно когда речь идёт о человеке, от которого зависит слишком многое. Ему нужны собственный политический вес, полномочия и люди, желающие работать именно с ним. Не наши покровительство и защита, а прочное, своё место в государственном механизме.

Сталин вернулся к столу.

— То есть ты предлагаешь готовить его в преемники?

— Я предлагаю дать ему возможность стать одним из тех, на ком государство будет держаться после нас. А уж кто из них окажется первым, решит время. Только если мы начнём готовить его к этому лет через пять, можем опоздать.

— А ты уверен, что он сам захочет?

— Нет, — Берия усмехнулся. — Подозреваю, будет отбиваться всеми четырьмя конечностями. Но это как раз хороший признак. Человек, которого приходится уговаривать принять власть, мне нравится гораздо больше того, кто за ней бегает.

Сталин рассмеялся, потом взял чистый лист и написал несколько слов.

— Хорошо. Подготовь предложения по его полномочиям. Не общие рассуждения, а конкретно: что ему передать, какие решения он сможет принимать самостоятельно, с кем согласовывать. И переговори с Антоновым, только самого Штурмина пока не трогайте. Я сначала хочу понять, какую именно работу ему предложить.

— Сделаю, Коба.

Берия поднялся, но Сталин остановил его у двери.

— И ещё, Лаврентий. Если мы дадим ему такие полномочия, мы всё равно не должны бегать к нему за решением каждого вопроса.

— Вот это, Коба, будет труднее всего, — Берия усмехнулся. — Особенно для тебя.

— Для нас обоих, — Ворчливо поправил Сталин и вернулся к документам.

В Буэнос-Айресе, под эгидой Демократической Партии США проходит Первый съезд руководителей и активистов антибольшевистских организаций, всего мира. На съезд приехали представители Армии Крайовой, ОУН и УПА из разорванной большевиками Украины, а также представители Украинской Главной Освободительной Рады, Лесные Братья и Омакайтсе из Прибалтики.

Делегаты съезда обсудят наиболее эффективные способы борьбы с большевизмом, возможности приобретения и доставки оружия и снаряжения, а также будут работать в учебных классах, где им расскажут основы политической и подрывной деятельности инструкторы Свободной Русской Армии, из числа военнослужащих, перешедших на сторону Вермахта и успевших покинуть Германию.

«Посев» 25 сентября 1944 года.

Роспуск Еврейского антифашистского комитета и филиала Еврейского Конгресса поначалу не вызвал особенного бурления. Официальное сообщение было предельно кратким: «В связи с окончанием войны и выполнением поставленных задач комитет прекращает деятельность, а оставшиеся вопросы международного сотрудничества передаются соответствующим государственным учреждениям». Ни громких процессов, ни газетных разоблачений, ни привычных для подобных случаев собраний с единодушным осуждением не последовало.

Зато в кабинетах НКГБ работа кипела. Изъятые документы вскрыли целую систему неофициальных контактов, зарубежного финансирования, личных обязательств и посреднических соглашений, существовавших параллельно государственной дипломатии. Советские представительства зарубежных еврейских организаций, прежде всего связанные с Всемирным еврейским конгрессом, лишились возможности вести самостоятельную политическую деятельность. Сам Конгресс, разумеется, продолжал существовать за границей, но его советские связи теперь проходили через НКИД.

Особенно характерным оказалось то, что большинство людей, годами участвовавших в этой деятельности, не совершили ничего уголовно наказуемого. Да, они организовывали встречи, передавали письма, договаривались о помощи, собирали пожертвования и искренне считали себя радеющими за страну. Но среди них находились и такие, кто от имени общественных организаций обсуждал с иностранцами вопросы границ, кадровых назначений и государственной политики, на что никаких полномочий не имел и тем не менее, через свои связи влезал в решение вопросов, занимаясь привычным для США лоббизмом.

Берия, получив результаты предварительной проверки, распорядился не устраивать охоты на ведьм. Виновных в конкретных преступлениях следовало привлекать к ответственности, остальных предупредить, но оставить в покое. Само по себе участие в национальном обществе, переписка с родственниками за границей или получение гуманитарной помощи преступлением не являлись.

Однако собранные материалы обнаружили проблему гораздо более широкую.

Подобные посреднические структуры существовали далеко не только при еврейских организациях. Различные национальные общества поддерживали постоянную переписку с зарубежными политическими центрами, самостоятельно договаривались с эмигрантскими организациями о переселении и денежных переводах, землячества обсуждали с иностранными представителями вопросы собственности и гражданства. Большинство занималось вполне законными делами, но в отдельных случаях за разговорами о культуре и помощи обнаруживалась самостоятельная политическая деятельность, о которой советское правительство узнавало только из материалов уголовных дел.