Проверка заняла несколько недель. Часть обществ сохранили, запретив им вести политические переговоры и принимать посредников без установленного разрешения, несколько организаций, фактически превратившихся в представительства зарубежных политических групп, распустили, лишив их руководителей гражданства и выдворив из СССР, остальным же предложили вполне определённый выбор. Заниматься культурой, благотворительностью и общественной работой только через НКИД, и не заниматься самодеятельностью через которую можно было присесть на весьма приличный срок.

Неожиданно выяснилось, что такая перестройка устраивает значительную часть самих общественников. Ответственность за иностранные контакты переходила к ответственным работникам, и отпадала необходимость постоянно объясняться с НКГБ по поводу очередного зарубежного гостя. Но главным результатом стала не ликвидация нескольких комитетов, а совершенно иное распределение полномочий внутри советского правительства.

Именно Молотов первым предложил утвердить единый порядок ведения политических связей с зарубежными общественными организациями. НКИД должен был отвечать за контакты, затрагивавшие интересы иностранных государств, политических партий и международных объединений, внешняя торговля оставалась за Наркомвнешторгом, культурный обмен — за соответствующими учреждениями, однако ни одно ведомство или общество больше не могло самостоятельно принимать политические обязательства от имени Советского Союза.

Сталин, ознакомившись с проектом, внёс всего одну существенную поправку: контроль не должен превращаться в разрешительную волокиту для обычной переписки, научных контактов и культурных мероприятий. Молотов согласился без возражений. Ему нужны были не списки иностранных профессоров и артистов, а возможность знать, кто, с кем и от чьего имени обсуждает государственные вопросы.

Первое время новая система работала со скрипом. В НКИД потянулись письма, обращения, делегации и представители организаций, прежде привыкших решать свои дела напрямую. Некоторые возмущались, ссылались на прежние договорённости, пытались искать поддержку среди знакомых в наркоматах, но очень быстро обнаружили, что обходные пути закрылись. Наркоматы возвращали обращения с одинаковой резолюцией: по вопросам международно-политического характера обращаться в Народный комиссариат иностранных дел.

Внешне всё выглядело обычной административной реформой. На деле же положение самого Молотова изменилось весьма существенно.

Теперь иностранному послу, желавшему заручиться поддержкой советского общества, приходилось прежде всего разговаривать со специально назначенными людьми, зарубежным организациям, рассчитывавшим продвинуть политическую инициативу через знакомых советских деятелей, тоже следовало начинать с дипломатического ведомства и даже влиятельные члены правительства, прежде охотно принимавшие иностранных гостей по личным приглашениям, обнаружили, что подобные встречи требуют предварительного согласования.

Причём Молотов не собирался превращать это право в средство мелочного давления. Напротив, там, где вопрос не затрагивал государственную политику, он распоряжался давать разрешения быстро, нередко вообще передавая решение подчинённым. Именно поэтому новая система довольно скоро перестала вызывать раздражение у тех, кто действительно занимался своим делом. А вот любителям неофициальной дипломатии и кулуарных договорённостей, стало значительно сложнее.

На одном из заседаний Совнаркома Микоян, просматривая очередное распоряжение НКИД, не удержался от замечания:

— Вячеслав Михайлович, вы скоро и иностранным торговцам будете разрешать, с кем им обедать.

— Если они за обедом торгуют станками, через Внешторг, Анастас Иванович, пусть едят хоть с кем угодно, — спокойно ответил Молотов. — А вот если начинают обсуждать изменение государственных границ, тогда я действительно хотел бы знать, кто их пригласил и на каком основании.

Сталин, присутствовавший при разговоре, усмехнулся.

— Правильно говорит товарищ Молотов. Торговля должна торговать, культура заниматься культурой, а внешнюю политику у нас проводит государство. И не надо создавать каждому обществу собственный Народный комиссариат иностранных дел.

Постепенно положение Молотова наконец-то стало напоминать положение человека, через руки которого проходили главные нити советской внешней политики. Он и прежде возглавлял дипломатическое ведомство и пользовался огромным влиянием, но теперь получил реальную возможность не только вести переговоры от имени правительства, но и определять, какие политические контакты вообще могут осуществляться без его участия.

В Кремле это понимали прекрасно и Берия, наблюдавший за развитием событий с немалым удовлетворением, однажды заметил Сталину, что Вячеслав Михайлович за несколько месяцев приобрёл гораздо больше реальной власти, чем получил бы от назначения ещё на две правительственные должности.

— И что, Лаврентий, тебя это беспокоит? — поинтересовался Сталин.

— Наоборот, Коба. Теперь хотя бы понятно, кто отвечает за внешние связи. А то у нас раньше получалось совсем замечательно. Наркоматы ведут свои переговоры, общественные организации свои, отдельные товарищи вообще договариваются неизвестно с кем, а когда возникает международный скандал, отвечать должен товарищ Молотов.

Сталин кивнул. Подобное положение давно требовало исправления, но прежде руки до него не доходили.

У самого Молотова, впрочем, причин для особенного торжества не было. Он по-прежнему тяжело переживал гибель Полины, работал значительно больше прежнего и практически перестал бывать на неофициальных приёмах. Зато теперь его распоряжения выполнялись с такой быстротой, какой он не мог добиться даже в военные годы.

И мало кто из иностранных дипломатов, постепенно привыкших решать политические вопросы исключительно через НКИД, подозревал, что началось всё со случайного разговора в маленькой комнате отдыха бывшего Сенатского Дворца.

Алексея известие о новом назначении застало в Генеральном штабе, когда он пытался разобраться с очередным докладом о перспективах развития авиации. Доклад был толстым, обстоятельным и совершенно бесполезным, поскольку его авторы предлагали совершенствовать уже устаревающую технику, старательно обходя вопрос о том, какой она должна стать через десять лет.

Звонок из секретариата Сталина прервал это увлекательное занятие. Поскрёбышев коротко сообщил, что товарищ Сталин ожидает его через сорок минут, и положил трубку, не объясняя причин вызова, что делал практически всегда.

В Кремле всё оказалось ещё интереснее. Кроме Сталина, в кабинете находились Берия, Молотов и Вознесенский, причём последний держал в руках какую-то папку и выглядел подозрительно довольным.

— Проходите, товарищ Алексей, — Сталин показал на свободное кресло. — Мы тут посовещались и решили, что вам пора менять работу.

Штурмин насторожился.

— Что, опять?!!

— Нет, — усмехнулся Сталин. — Генеральный штаб вас не отдаёт, а товарищ Антонов заявил, что согласен освободить вас от части текущих обязанностей, но аналитическое управление должно остаться под вашим руководством и мы с ним согласились.

— Тогда не совсем понимаю…

— Сейчас поймёте. — Сталин взял со стола лист с печатью СНК и размашистой подписью Калинина. — Решением Верховного Совета, вы назначаетесь заместителем председателя СНК СССР по вопросам реиндустриализации и модернизации производства. Поздравляю, Алексей Иванович.

Несколько секунд Штурмин молчал, переводя взгляд с одного присутствующего на другого.

— Иосиф Виссарионович, а я-то здесь при чём?

Берия не удержался от смеха, Молотов отвернулся к окну, а Сталин с явным удовольствием откинулся в кресле.

— Ну как это при чём? Вы сами столько раз объясняли нам, что советская промышленность нуждается в техническом перевооружении, новых технологиях и современной организации производства. Именно по вашей инициативе мы стали сводить заводы и фабрики в единые производственные объединения, возводить узловые заводы отраслей и вводить другие новшества. Вот мы и решили предоставить вам возможность заняться этим непосредственно.