Когда секретарь вышел, Георг вернулся к оставленным Черчиллем бумагам, но теперь смотрел на них совсем по-другому.

Премьер-министр предлагал бороться за экономическую самостоятельность Британии, одновременно пытаясь использовать родственные связи одного из наиболее влиятельных советских военных. В политическом смысле замысел выглядел вполне разумным. Однако Георг не собирался превращать пожалование дворянского достоинства в разновидность торговой сделки.

Если потомок Эшбернемов действительно заслуживал восстановления семейной чести, то сделать это следовало независимо от того, какие отношения сложатся между Лондоном и Москвой.

К тому же короля занимало ещё одно обстоятельство. Судя по рассказам Виктории, молодой Штурмин вовсе не стремился воспользоваться своим происхождением. Он не просил ни наследства, ни защиты, ни британского гражданства, предпочитая оставаться русским офицером, хотя в Англии у него обнаружились родственники, имущество и весьма неплохие перспективы. И именно это вызывало у Георга невольное уважение.

Вечером, встретившись с супругой, король вернулся к разговору об Эшбернемах.

— Дорогая, ты ведь продолжаешь переписываться с леди Викторией?

Королева отложила книгу.

— Конечно. Она прислала мне несколько писем из Москвы. И фотографии внука. Я тебе их показывала.

— Помню. Что она о нём пишет?

Королева усмехнулась.

— Что он совершенно невозможный молодой человек, хотя очень воспитанный, внимательный, прекрасно говорит по-английски, но стоит попытаться обсудить с ним семейные дела, немедленно уходит от разговора. Виктория несколько раз жаловалась, что он относится к своим генеральским обязанностям значительно серьёзнее, чем к собственной родословной.

Георг рассмеялся.

— Похоже, она действительно нашла своего внука. Эшбернемы, насколько я помню, всегда отличались фантастическим упрямством.

— А что случилось, дорогой?

— Уинстон сегодня предложил восстановить их графское достоинство, причём в пользу молодого Штурмина.

Королева удивлённо подняла брови.

— Сэр Уинстон? Какое ему дело до титула Виктории?

— Самое непосредственное. Он полагает, что английский граф в советском Генеральном штабе мог бы оказаться полезен для наших отношений с Москвой.

Елизавета некоторое время смотрела на мужа, затем негромко рассмеялась.

— Бедный Уинстон. Боюсь, он совершенно не представляет, с кем решил иметь дело. Виктория писала, что её внук отказался обсуждать даже гипотетический переезд в Англию, потому что у него война и он не намерен бросать своих людей. А если ему предложат титул в обмен на политические услуги, он, вероятно, скажет что-нибудь такое, чего Уинстон ещё долго не забудет.

— Именно поэтому я не намерен связывать одно с другим. Но хотел бы знать твоё мнение. Следует ли нам вообще заниматься этим делом?

Королева задумалась.

— Если титул действительно можно восстановить, Виктория будет счастлива. Для неё это значит гораздо больше, чем возвращение семейного имени в официальный справочник. Она похоронила почти все надежды на продолжение рода, а теперь у неё появился внук, которым она может гордиться. Но с самим Алексеем лучше говорить осторожно. Мне показалось, что он очень дорожит людьми, которые воспитали его в России, и может счесть восстановление английского имени попыткой отнять у него прежнюю жизнь.

— Значит, сначала поговорим с Викторией.

— Я приглашу её на чай в среду. Думаю, она с удовольствием приедет, и вы сможете пообщаться без свидетелей.

Георг удовлетворённо кивнул. Вопрос, который ещё несколько часов назад выглядел неожиданной политической комбинацией Черчилля, постепенно приобретал совершенно иной характер, внутренней династической истории.

У Британии появился шанс вернуть в круг старой аристократии необыкновенного человека, прославившегося далеко за пределами страны, и сделать это таким образом, чтобы ни его служба, ни его убеждения не стали препятствием.

А воспользуется ли когда-нибудь английское правительство этим родством для улучшения отношений с Советским Союзом, зависело уже не столько от титула, сколько от расторопности Британии.

Расширение Советско-Японского товарооборота

Владивосток, 21 июля. (ТАСС).

В соответствии с заключёнными торговыми соглашениями увеличивается обмен промышленными товарами и сырьём между СССР и Японией.

В торговую сеть Приморья и Хабаровского края уже поступили первые партии японских товаров широкого потребления, керосиновых примусов, швейных машин, велосипедов, часов и хозяйственных изделий. Отмечается устойчивый спрос на примусы японского производства, отличающиеся экономным расходом топлива, удобством в эксплуатации и привлекательным внешним видом.

Расширяются поставки продукции машиностроения. Японскими предприятиями приняты советские заказы на грузовые и легковые автомобили, автобусы, автомобильные двигатели и запасные части. Предусмотрены поставки металлообрабатывающих станков и электротехнического оборудования.

Верфи Кобе, Йокогамы и Нагасаки приступают к выполнению заказов на рыболовные траулеры, буксиры, грузовые и нефтеналивные суда. Одновременно предусматривается поставка судовых двигателей и вспомогательных механизмов.

Советский Союз поставляет Японии каменный уголь, нефть, нефтепродукты, лесоматериалы, металлы и промышленное сырьё.

Выполнение заключённых соглашений будет способствовать дальнейшему развитию советского торгового и рыбопромыслового флота, обеспечению народного хозяйства необходимым оборудованием и расширению выпуска мирной продукции японской промышленностью.

«Правда». 22 июля 1944 года.

Мао Цзе Дун, ехал по Великой Транссибирской дороге, и повсюду видел следы строительства, развёрнутого с таким же размахом как в двадцатые годы. И не только огромных заводов, но и совсем небольших кооперативных фабрик, и десятки, сотни небольших тракторов американского производства, работавших буквально везде.

Переводчик от НКИД, охотно пояснял все возникающие у Мао вопросы, а какие не мог пояснить сразу адресовал своим помощникам тоже владевших китайским, и те оперативно выясняли всё на стоянках отбивая телеграммы в соответствующие органы.

И во всём что он видел, словно заслоняя облик великого Ленина, стоял образ Сталина, за три года сломавшего совершенную военную машину Германии. И даже в том, что он, как писал как-то Конфуций, не стал собирать просо, а забрал большие тыквы, и ушёл, проявился его гений. Он получил два главных приза этой войны, Германию и Японию, и не стал распыляться на десятки мелких лимитрофов, удержание которых стоило бы ему и денег, и куда менее восполнимого организационного ресурса.

И теперь Америка и Англия, словно свиньи ковыряются в Европе в поисках желудей, а великий Сталин, спокойно пирует, наслаждаясь Германией и Японией, лежащими перед ним на блюде.

Квантунская армия ушла из Китая, преступников из числа японцев судят они сами, часто приглашая потерпевших на суды в качестве свидетелей, и далеко не всем даруется право «сеппуку» а чаще выпадает позорный расстрел, что китайцев конечно не примиряет полностью, но хоть как-то утоляет их жажду мести.

Сталин вёл партию как великий гроссмейстер, и когда всем казалось, что победа будет долгой и кровавой, сначала у немцев всё рухнуло под Сталинградом, затем разлетелись в клочья немецкие армии под Ленинградом, а после уже грохнула настоящим разгромом Курская Дуга, после которой Красная Армия покатилась словно танк, снося все укреплённые районы и «антибольшевистские валы» словно соломенные хижины. И даже красивый словно бросок мангуста марш генерала Штурмина, захватившего с горсткой солдат Берлин, выглядел словно разящий удар штыком, убивающий так быстро, что мёртвый ещё не успел осознать, что он уже труп.